Мой дом - твое тело

      Коннор очень быстро понимает, что Хэнк ему нравится. Что он хочет быть рядом с ним, чтобы узнать получше. И что определенно хочет, чтобы Хэнк его снова обнял. Чтобы обнимал как можно чаще. Он хочет прикасаться к Хэнку, быть к нему как можно ближе. Хочет, чтобы тот прикасался к нему в ответ.       Однако осознание сексуальной составляющей своих чувств занимает больше времени. Конечно, Коннор понимает эту концепцию на базовом уровне; социальные протоколы дали ему достаточно контекста, чтобы слегка с Хэнком пофлиртовать, когда они работали вместе впервые, и у него есть общее понимание человеческой сексуальности. Собственную же сексуальность понять труднее или даже вообще обдумать, если не считать самого абстрактного представления о ней.       По крайней мере, Коннор знает, что уделяет физическому присутствию Хэнка гораздо больше внимания, чем кому-либо еще. Возможно, просто потому, что они делят одно жилое пространство, и поэтому у Коннора больше возможностей видеть Хэнка, замечать о нем некоторые детали.       Коннору это, пока он размышляет, кажется разумным. Коннор находит Хэнка интересным, поэтому, конечно, собирается смотреть на него чаще. Смотреть на руки Хэнка также имеет смысл.       Руки Хэнка больше, чем у Коннора; он, разумеется, знает это, исходя из собственного опыта, потому что сделал все возможное, чтобы записать каждый момент контакта рук Хэнка со своим телом. Меньше, чем хотелось бы, пусть моментов было достаточно; Коннор узнает, что когда Хэнк в хорошем настроении, ему нравятся случайные прикосновения. Каждый случай дает Коннору новое впечатление о размере и весе рук Хэнка, крупных пальцах, успокаивающе сжимающих плечо или похлопывающих по спине ладонях, когда тот желает показать, что работа сделана хорошо. Иногда Коннор думает, что если бы мог взять Хэнка за руки, то смог бы лучше их изучить. Он знает, что подобное предназначено для людей с определенным типом отношений, и что у него с Хэнком таких отношений нет. Тем не менее, это то, над чем Коннору нравится размышлять.       Весь Хэнк достоин внимания, если на то пошло. Коннор очарован широким спектром типов человеческого тела, особенно по сравнению с ограниченным диапазоном и схожим телосложением моделей андроидов, но Хэнк такой широкий, крепкий и большой, поэтому Коннор не может не найти его особенно интересным.       Наверняка дело именно в этом, думает Коннор. Во всем этом: Хэнк добр и иногда прикасается к нему, он крупнее Коннора в том смысле, что вызывает странный приступ тревожного возбуждения, к примеру, когда нарушает его личное пространство, чтобы тихо сказать что-то на ухо. Он уникален, и он первый и самый близкий друг Коннора. Вполне логично, что мысли Коннора обращены к нему так часто.       Разумно, решает Коннор, думать о том, как после революции тем первым холодным и солнечным утром, Хэнк обхватил своей широкой ладонью его шею, притягивая ближе для объятий. Разумно подсчитать, сколько места займет эта рука, если Хэнк опустит ее ниже на спину. Если прижмет ладонь к тонкому шву регулятора тириумного насоса на груди. Насколько меньше выглядела бы рука Коннора по сравнению с его, если бы он положил ее на грудь Хэнка.       Это важно, Коннор знает, напоминать себе, что думать о таких вещах — нормально, потому что эмоции сбивают с толку и сложны.       Все хорошо.       — Боже, мне нужно постираться, — ворчит Хэнк поздно вечером в пятницу после возвращения домой с работы. — У меня шмотки домашние заканчиваются.       В основном мужчина разговаривает сам с собой, копаясь в комоде своей спальни, однако Коннор, конечно же, слышит.       Коннор также знает, что если бы его не было рядом, Хэнк, вероятно, носил бы одни и те же спортивные штаны дома неделю или две не задумываясь, тем не менее он, по крайней мере, старается быть чуть менее небрежным, пока Коннор рядом. Коннор не знает как сказать Хэнку, что совсем не против. «Не надевай чистую одежду ради меня» — то, что Коннор, конечно, мог бы сказать, но не уверен, что Хэнк воспримет его всерьез.       Хэнк выходит из спальни с переполненной корзиной белья, а когда поворачивается и открывает дверь в гараж, где стоит спрятанная в углу стиральная машина, Коннор мельком видит незнакомую одежду под теплым фланелевым халатом. Он не видит полностью, во что Хэнк одет, однако понимает, что раньше такой одежды на нем не замечал. Коннор не уверен, почему для него важно замечать всю одежду Хэнка. Он пока только развивает свои собственные вкусы, если дело касается того, что носит сам, поэтому в чрезмерном внимании к чужой одежде, очевидно, нет ничего плохого.       — Напомни мне потом забросить это дерьмо в сушилку, хорошо? — просит Хэнк, включив стиральную машину. — Будет хуже, если я проснусь завтра с кучей мокрого шмотья, потому что забыл высушить.       — Конечно, — отзывается Коннор, устанавливая таймер на среднее время. — Я обязательно…       Фраза обрывается, мысли сходят на нет, потому что стоит Хэнку взять пакет с едой, прихваченный по пути домой и усесться на диван, халат распахивается, а Коннор видит, что под ним.       — Ты в порядке, Коннор? — с любопытством спрашивает Хэнк. Коннор моргает, улыбается, заставляя себя кивнуть. — Тогда садись, мне не по себе, когда ты так вот надо мной нависаешь.       Мужчина похлопывает ладонью по подушке рядом с собой, и Коннор садится. Иногда ему все еще требуется приглашение.       Воцаряется приятная тишина. Затем, глотая свой падки-мао*, Хэнк включает телевизор. Больше для фонового шума. И пока он внимательно сфокусирован на телевизоре, Коннор решает, что это позволит ему безопасно сфокусироваться на Хэнке.       Коннор замечает, что большая часть гардероба Хэнка слишком велика; неясно, является ли это предпочтением более мешковатой одежды, отсутствием знаний о подходящем размере (а может, Хэнку в принципе все равно) или признаком сброшенного веса, судя по недавно купленной новой одежде. Хотя Коннор подозревает, что правда, скорее всего, заключается в каждом из пунктов. Хэнк, возможно, не питается «полезной пищей» для некоторых определений этого слова, но также часто не ест достаточно; лишь в последние месяцы, когда его настроение постепенно улучшилось, а употребление алкоголя уменьшилось, он стал лучше и регулярней питаться. Коннор с немалым удовольствием предсказывает, что в ближайшем будущем рубашки тоже будут сидеть на нем лучше.       Однако сегодня вечером Хэнк одет во что-то, что, должно быть, было куплено давным-давно. В отличии от свободных футболок и фланелевых штанов, которые Хэнк носил дома, пока Коннор с ним жил, серая майка и спортивные штаны, найденные в каком-то давно нетронутом углу комода, на удивление… залипательные, решает Коннор. Пожалуй, самое подходящее слово, чтобы описать произведенный ими на Коннора эффект, хотя его разум предлагает альтернативы: интригующе. Заманчиво.       Майка плотно облегает тело Хэнка; через ткань легко заметить очертания сосков, и после минутного наблюдения Коннору приходится себе напоминать, что нужно смотреть куда-то еще. Он делает это из любопытства, а не… из-за какого-то странного интереса к соскам Хэнка. Он знает, что соски бывают чувствительными во время сексуальной близости, хотя не уверен, почему это происходит с мужчинами, которые не могут забеременеть или родить. Коннор лениво задается вопросом, не является ли Хэнк одним из людей, обладающих такой особой чувствительностью.       Нужно ли сначала возбудиться, чтобы сексуальное прикосновение принесло удовольствие? Или акт прикосновения вызывает последующее с возбуждением удовольствие?       Как вообще можно распознать возбуждение? Чем желание отличается от его мыслей о прикосновении к Хэнку, о жажде ответных прикосновений?       В последнее время у Коннора было больше подобных мыслей, но он подозревает, что эти вопросы не вписываются в категорию личных вопросов, на которые Хэнк, несмотря на протесты, будет рад ответить.       Простое любопытство. Сейчас Коннор понимает гораздо больше об эмоциональных мыслях и реакциях, чем всего несколько месяцев назад, однако та область, в которой у него нет опыта или личных рекомендаций, остается запутанной. Это более абстрактно, чем конкретные эмоциональные переживания в остальных аспектах его жизни.       Хэнк зевает, вытягивая руки над головой, удовлетворенно хмыкает, когда шея и плечи слегка тревожно похрустывают. Коннор восхищается растяжкой и изгибом его рук, но быстро переключает внимание на кожу, оголившуюся из-за движения рук Хэнка, задравших рубашку на несколько дюймов выше.       Проходит всего секунда, прежде чем Хэнк застенчиво одергивает рубашку обратно (и Коннор рад, что может смотреть на Хэнка незаметно, потому что не хотел бы доставлять тому неудобство), но Коннору хватило — хотя Коннор, конечно, хотел бы смотреть гораздо дольше, — чтобы запечатлеть изображение, к которому сможет возвращаться позже.       Волосы ниже пупка Хэнка густые и в основном седые, хотя волосы на других участках тела более темные. Коннор представляет контраст под своей рукой: легкая жесткость волос, мягкость живота и крепкие мышцы под кожей. Сенсоры на руках Коннора были откалиброваны так, чтобы получать данные с мест преступлений от улик, которые были слишком опасны, второстепенны или сложны и занимали бы у людей слишком много времени на изучение; они не предназначались для получения удовольствия от прикосновения к другому живому человеку. Но теперь Коннору позволено решать, чего он хочет делать своими руками.       Его пальцы дергаются от желания прикоснуться.       Движение Хэнка, натягивающего рубашку на место, вынуждает взгляд опуститься ниже. Вполне естественно следить за движением руки Хэнка, когда она сперва одергивает край рубашки, а затем ложится на бедро. Коннор задерживается на бедре взглядом, и это имеет смысл, раз уж он все равно смотрит. Было бы трудно не заметить толстые очертания пениса Хэнка сквозь мягкую ткань спортивных штанов, истончившихся от времени. Коннор уверен, что на Хэнке нет нижнего белья, судя по отсутствию необходимых очертаний оного, которые были бы видны на бедре сквозь спортивные штаны, или по тому факту, что наличие дополнительного слоя ткани сглаживало бы очертания его паха.       Личную жизнь Хэнка защищает лишь тонкий слой ткани. Коннор знает, что ему следует отвести взгляд, потому что в любой момент Хэнк может заметить и проследить траекторию, направленную на его колени, однако Коннору слишком любопытно. Он заинтересован этим больше, чем чем-либо еще. Хотя не уверен, почему.       Жидкость для анализов внезапно заливает рот, будто Коннор заметил нечто интригующее, что ему нужно взять на пробу. Коннор обдумывает процесс взятия пробы и откидывается на диван, заставляя себя отвести взгляд.       — О, — произносит он громче, чем собирался, и Хэнк озадаченно на него смотрит.       — Ты в порядке, Коннор?       Мужчина, кажется, не замечает, к какой части тела было приковано внимание андроида всего минуту назад.       Коннор сглатывает лишнюю жидкость, пытается ответить и замечает маленький красный таймер, мигающий в углу его глаза.       -0,13       -0,14       -0,15       — Таймер сработал, — сообщает он. — Стиральная машина. Я отвлекся и не ожидал.       Коннор начинает вставать, однако рука Хэнка сжимает его плечо, прижимая обратно к дивану.       — Я понял, — говорит Хэнк. — Не пытайся делать за меня домашнюю работу, помнишь?       Он хлопает Коннора по плечу раз, другой, затем сжимает, поднимаясь с дивана. Коннор чувствует, как тепло руки Хэнка рассеивается в корпусе, когда тот уходит и иррационально представляет себе, как Хэнк останавливается, проходя мимо него, и засовывает палец ему в рот. Мягко нажимает на самую чувствительную область языка.       Рот снова наполняется жидкостью. Коннору, конечно, не нужно дышать, но он все равно чувствует одышку, а тело гудит в тревожном предвкушении. Коннор слышит скрип открывающейся дверцы сушилки и быстро засовывает палец в рот, сосредоточивая слух на двери гаража, пока запускает программу подготовки к преконструкции. Перед ним появляется очертание Хэнка, очертания его руки накладываются на руку Коннора, пока он неуверенно облизывает собственный палец.       Ощущения не кажутся ему правильными. Коннор добавляет в рот еще один палец; и это тоже не совсем правильно. Потому что пальцы Хэнка толще, чем его собственные. Хотя два пальца более близки к желаемому эффекту. Коннор нажимает на свой язык, на почти невидимые участки сенсорных волокон, идущих по центру, и пытается представить каскад обратной связи, который получит, анализируя следы пота на коже Хэнка. Попробовав языком отпечаток его пальца.       Коннор издает тихий недовольный звук; преконструкция способна показать физическое местоположение Хэнка, его широкую фигуру и вырисовывающийся перед ним рост, она может предположить медленное скольжение пальцами во рту Коннора, но не может сказать ему, какой Хэнк будет на вкус. У него недостаточно данных, чтобы представить, какие звуки издал бы Хэнк, если бы…       Если бы что?       Коннору кажется, что вывод, к которому он стремится, окружен стеной. Не красной стеной предупреждений и ограничений, препятствующей девиации, а барьер вокруг чего-то, очертания чего он почти может видеть. «Прямо на кончике моего языка», — слышит он слова Хэнка, когда не может откопать в голове подходящее знание о чем-то, что, он уверен, там где-то точно есть.       И почти находит.       Гул предвкушения, накапливающийся в груди Коннора, делает его беспокойным и нестабильным, и он настолько сосредоточен на разгадке своего желания, что почти не замечает тяжелые шаги Хэнка, когда тот выходит из гаража. Коннор выдергивает пальцы изо рта, лихорадочно вытирая их насухо о штаны, надеясь, что Хэнк не заметит.       — Ну, может, к тому времени, когда я лягу спать, оно высохнет не полностью, — без предисловий говорит Хэнк, снова усаживаясь на диван, — я поставил таймер на достаточно долгое время, чтобы оно все же высохло. Разберусь с этим утром.       — Твоя одежда будет мятой, если ее оставить в сушилке на ночь, — возражает Коннор. Хэнк лишь фыркает, качая головой.       — Разве я похож на человека, которому когда-либо было не наплевать на мятую одежду? Кроме того, я не ношу ее на работу. Только дома, а не расхаживаю так перед всеми.       Хэнк для большей выразительности хлопает себя по бедру, вновь привлекая внимание Коннора к спортивным тонким штанам, тесно прилегающим к ногам и паху. Если Хэнк ссылается на нынешнюю одежде, то, конечно же, не будет возражать, если Коннор еще раз на него взглянет; он поворачивается, впитывая то, что видит.       — Не понимаю, почему бы тебе в этом не расхаживать, — говорит Коннор.       «Я бы предпочел видеть тебя таким», не говорит, но думает он. И прячет в самой защищенной части своей памяти вид раскрасневшегося Хэнка, развалившегося на диване в халате, небрежно распахнутом, и щедро открывающем линии его тела, плотно обтянутых тонким, изношенным хлопком.       Коннор отключает автоматический ответ, запускающий выброс жидкости для анализов в свой рот, стоит ему вновь активироваться, и помечает исправить ошибку во время следующего стазиса.       — Ну да, — ворчит Хэнк, возясь с поясом халата, будто собираясь завязать его и спрятаться от чужих глаз, но затем пожимает плечами и снова усаживается на диван. — Ты простишь меня, если я не считаюсь с общепринятым мнением, когда речь заходит о едва сидящей на мне одежде?       — Здесь больше нет никого, кто мог бы высказать свое мнение о твоей одежде, кроме Сумо, — произносит Коннор, — и кажется, он никогда не высказывал никакой критики.       Коннор смотрит туда, где Сумо растянулся на своей лежанке в углу, медленно помахивая хвостом при звуке собственного имени.       — Видишь, он одобряет, не так ли, мальчик?       Сумо подбегает к дивану, кладет голову на колено Коннора, позволяя почесать себя за ушами. Хэнк наклоняется вперед, ласково шлепает пса по основанию хвоста, и говорит:       — Думаю, мне следует его выгулять, пока не забыл.       — Я позабочусь об этом, — отвечает Коннор, вставая раньше, чем встать успевает Хэнк.       Ему нужна минутка, чтобы отвлечься от пристального внимания к виду тела мужчины, как бы он этим видом ни наслаждался. Хэнк символически протестует, однако Коннор счастлив взять на себя ответственность за ночные походы Сумо в туалет. Обычно пса просто выпускают во двор на несколько минут, прежде чем Хэнк ложится спать; более длительная прогулка начинается в начале дня. Но сегодня вечером Коннор решает быстро прогуляться по кварталу и дать себе больше времени на подумать. Ему иногда кажется, что думать, двигаясь, у него получается лучше. Размышления без движений слишком часто заставляют его напрягаться и нервничать, независимо от того, насколько быстро он перекатывает монету по костяшкам пальцев.       На улице холодно, ночь ясная после нескольких дней облаков и снега. Трава все еще покрыта изморозью, и Сумо счастливо ее нюхает, пока они идут по улице. Коннор не может перестать думать о Хэнке.       Он полагает, что в этом нет ничего необычного. В том, чтобы сосредотачивать свои мысли на Хэнке или сосредотачивать на нем свое внимание, когда они находятся в одном пространстве. Мужчина стал его первым другом, первым человеком, который проявил к нему искреннюю привязанность.       Первый человек, который прикоснулся к нему с добротой.       (Раньше прикосновения были грубые, злые, и хотя Коннор понимает, почему сперва было именно так, понимает реакцию Хэнка в их первую встречу, несмотря на всю теплоту, которую он к Хэнку испытывает, ощущение легкой боли, сложенной в памяти, а иногда и почти забытое, тоже там есть… Хотел бы Коннор о ней забыть полностью).       Нежно думать о Хэнке, желать быть рядом с ним, углублять их дружбу и находить способы вызвать у него искреннюю улыбку — редкое явление, но со временем ставшее частым — это все, что Коннор знает и понимает. Хэнк важный человек в его жизни. Возможно, все же, самый важный.       Он привык замечать тело Хэнка и думать о том, насколько оно отличается от его собственного. Насколько оно больше, более отмечено течением времени и подвержено изменениям, которые его собственное тело никогда не испытает. Хэнк прекрасен, думает Коннор, и рад, что знает об этом.       Он вспоминает образ Хэнка на диване мгновение назад и вздрагивает. Каково это, задается Коннор вопросом, оседлать широкие бедра, сесть к Хэнку на колени, прижавшись к его груди? Если бы Хэнк обнял его и прижал к себе в ответ? Хэнк уже обнимал его раньше, но Коннор уверен, что находиться в его объятиях дольше — уже совсем другой опыт. Он представляет, как прижимается лицом к шее Хэнка и глубоко вдыхает, анализируя аромат, оставшийся на коже и волосах. Может быть…       Может быть, он прикоснется к шее Хэнка и губами. Просто попробует. Чтобы ощутить следы его пота на языке. Руки Хэнка сжимались бы на его талии, и он стонал бы в ответ. Возможно, Хэнк предложит свои пальцы, как Коннор представлял себе ранее.       Только когда Сумо скулит, дергает за поводок, Коннор понимает, что стоит как вкопанный посреди тротуара не менее пяти минут, размышляя над этим сценарием. Коннор трясет головой, словно пытаясь избавится от непрошенных мыслей.       Сейчас не время, думает он. Возможно, позже, когда Хэнк ляжет спать, Коннор сможет ненадолго погрузиться в эти мысли снова, прежде чем войти в стазис. Он все еще не уверен, куда эти мысли его ведут; неизбежный конец серии образов переходит в смутную статичность, бесформенный намек на нечто большее, на то, чего он жаждет, не вполне понимая, чего именно.       Коннор вздыхает, цокает языком, призывая Сумо домой.       Верхний свет в гостиной выключен, но комната все еще слабо освещена кухонным светом и светом телевизора. Хэнк ворочается на диване от звука ногтей Сумо, царапающих пол в прихожей. У Хэнка мягкий взгляд и он улыбается Коннору.       — Эй, — сонно бормочет мужчина. — Приятная прогулка?       Коннор пожимает плечами.       — Боюсь, ничего особенно захватывающего, хотя Сумо был рад выбраться погулять. — Коннор смотрит на удобно разместившегося на диване Хэнка с раздвинутыми ногами и одной рукой, перекинутой через спинку дивана. На щеке остался след, будто Хэнк только что лежал ею на руке. Он лениво почесывает грудь, и Коннор не может не следить за движением этой руки глазами, мечтая, чтобы там была его собственная рука.       — Ты выглядишь усталым, — говорит Коннор, лишь бы не сказать лишнее. — Скоро собираешься ложиться спать?       — Нет, — отзывается Хэнк. — Я в порядке.       Он похлопывает диванную подушку рядом с собой.       — Давай, сядь со мной. Я еще немного посмотрю телевизор.       Хэнк иногда бывает таким, явно уставшим достаточно, чтобы заснуть, но сопротивляющимся идее лечь спать по причинам, которые Коннор не может понять. Коннор знает, что засыпать прямо перед ярким светом телевизора не является частью правильной гигиены сна, но также знает, насколько бесполезно сообщать об этом Хэнку. И хотя Коннор хотел бы, чтобы Хэнк перешел на более здоровые привычки, он очень быстро понял, когда они проводили время вместе, что предложение подобного рода изменений в привычках редко приветствуется.       Он хочет проводить время с Хэнком, быть рядом с ним (особенно в моменты, когда Хэнк уставший и размякший; какая-то часть повседневной грубости стирается поздним часом и уютом тихого вечера) и, особенно в последнее время, смотреть на него. Быть ближе, чем сейчас: неподвижно устроившись рядом, так близко, насколько возможно, и ни разу не теряя осознания того, насколько близко рука Хэнка, все еще лежащая на спинке дивана, почти касается его плеча.       Хэнк начинает похрапывать, как Коннор и ожидал, во время третьего эпизода Carpentry Wars: Detroit Edition. Обычная тактика Коннора, когда подобное происходит, состоит в том, чтобы произвести достаточно шума и разбудить Хэнка, словно сам Коннор тут ни при делах. Сейчас же Коннор обнаруживает, что не хочет вставать и применять свою тактику. Вместо этого он предпочитает насладиться тихим моментом их близости. Он предпочитает не торопиться, восхищаясь Хэнком.       Свет тусклый, но Коннору не нужно много, чтобы ясно видеть Хэнка, а приглушенное свечение телевизора хорошо подчеркивает черты его лица. Коннор, конечно, нашел бы Хэнка красивым при любом освещении, но ему нравится смотреть на него в полутени. Лицо Хэнка в дреме кажется мягким, с него сошла тревога, заменившись расслабленностью, которую Хэнк будто никогда не находит, пока бодрствует.       Одежда Хэнка, ну… Обтягивающая, как и раньше, даже более заманчивая, ведь Коннор может теперь смотреть, не беспокоясь о том, что его восхищение станет слишком очевидным. Он чувствует укол совести за то, что внимательно изучает тело Хэнка подобным образом, который Хэнк вряд ли бы оценил или одобрил, но не может с собой ничего поделать. Как и с тем, насколько его к Хэнку тянет. Коннор подавляет чувство вины, делает пометку вернуться к нему позже, если ощутит необходимость. А пока позволяет дать себе волю.       Коннор созерцает полноту нижней губы Хэнка, когда его рука тяжело опускается на затылок, и мгновение уверен, что Хэнк проснулся, злясь на Коннора за пристальное наблюдение. Затем Коннор поднимает взгляд: глаза Хэнка плотно закрыты, а еще одно мгновение спустя рука соскальзывает с затылка на бедро.       Она соскальзывает на бедро, но не замирает; Коннор наблюдает с приоткрытым ртом, как рука Хэнка начинает о бедро тереться, прежде чем расслабленно сползти вниз уже по внутренней стороне. Хэнк издает мягкое, удовлетворенное ворчание, когда она прижимается к…       — О, — говорит Коннор во второй раз за вечер, хотя на этот раз тише, достаточно тихо, чтобы не потревожить покой Хэнка.       Коннор, конечно, знает о феномене ночных поллюций. Он знает, что это обычное дело для людей среднего и старшего возраста, и не должно быть ничего удивительного в том, что Хэнк все еще это испытывает.       Коннор знает. Но знать и увидеть своими глазами вблизи — две совершенно разные вещи. Он наклоняется, чтобы рассмотреть получше. Ранее Коннор видел очертания пениса Хэнка через штаны; это было трудно не заметить, учитывая драпировку материала и отсутствие дополнительного слоя ткани под ним. Но это не намек на форму, обрамленную складками ткани, неясный контур, который он может заполнить, основываясь на своем понимании анатомии. Это…       Коннор рефлекторно сглатывает, несмотря на отключение процесса подачи жидкости для анализов, когда хочется взять образец. Он представляет поток, наполняющий его рот, желание, прижимающееся к его зубам.       Это непристойно, считает Коннор. Ничего не скрыто. Тонкие спортивные штаны так плотно облегают эрекцию Хэнка, красиво натягивая мягкую ткань, что создается впечатление, будто она выставлена напоказ для удовольствия Коннора.       Это не так, конечно. Здесь нет ничего для него. Хэнк не разрешал ему так откровенно пялиться. Неважно, думает Коннор. Даже если и так, он не может прекратить. Не может отвести взгляд.       Коннор сначала сосредотачивается на наблюдении и записи точных размеров члена Хэнка в состоянии полной эрекции. Он никогда не ценил свое продвинутое аналитическое программное обеспечение, позволяющее ему рассчитывать размеры объектов исключительно на основе визуальных данных так полно, как сейчас. Он так стремится спрятать полученную информацию на потом, что почти не думает, почему. Это кажется важным.       На данный момент важнее всего наблюдать за Хэнком. Запоминать каждую деталь. Коннор отключает функцию автоматического моргания, которая в основном использовалась, чтобы не причинять дискомфорт людям; если он не забудет моргать каждые несколько минут, то сможет поддерживать глаза в достаточно увлажненном состоянии. Коннор не хочет отвлекаться на моргание даже на десятую долю секунды, если в этом нет абсолютной необходимости.       Рука Хэнка все еще безвольно лежит на основании пениса. Он издает тихий звук удовольствия, когда она там замирает, и теперь, всего мгновение спустя, двигает бедрами ровно настолько, чтобы о свою руку потереться, будто это что-то отдельное, чего он не может контролировать, а не часть его тела.       — Да, — бормочет Хэнк таким хриплым голосом, едва разборчиво. — Ты можешь?       Он лениво покачивает бедрами, проводя рукой по всей длине своего члена. Он все еще спит.       Коннор, наконец, понимает, чего хочет. Почему тело Хэнка так его привлекает. Почему он не может перестать смотреть на мужчину и почему даже сейчас наклоняется вперед, рефлекторно открыв рот.       Коннор не знает, к кому обращается Хэнк во сне, или какой сценарий создал. Коннор понятия не имеет, в чем заключаются желания Хэнка. Но теперь знает наверняка, с уверенностью, от которой у него кружится голова, когда все в его понимании мира немного меняется, приспосабливаясь: он хочет быть причиной вдохов и стонов Хэнка. Быть тем, кого зовет Хэнк, желая испытать удовольствие. Коннор отчаянно хочет отдать ему все, хочет, чтобы это была его рука, в которую Хэнк толкается бедрами. Или его…       Андроид едва способен сформулировать мысль полностью и снова подносит руку ко рту. На этот раз вводит внутрь три пальца, а затем и большой, полностью заполняя рот. Он не спускает глаз с бедер Хэнка, наблюдая за каждым сонным подергиванием его эрекции, пока осторожно посасывает пальцы. Коннор уверен, пальцы дают не те ощущения, которые можно было бы получить, вобрав в себя…       вобрав внутрь…       Хэнк издает еще один стон, такой низкий и тихий, мало похожий на звук удовольствия, однако Коннор улавливает его, создает цикл, который воспроизводит, пока смотрит. Он делает это достаточно тихо, чтобы не заглушить все остальное, что говорит Хэнк, но сейчас рука и бедра мужчины неподвижны, будто сон превратился в нечто иное.       Хотя Хэнк все равно еще тверд.       Коннор заставляет себя моргнуть, впервые за несколько минут, и когда на мгновение обращает внимание на собственное тело, а не на тело рядом с ним, то понимает, что дрожит. Неугомонное напряжение, дремавшее в нем глубоко, густо застревает в груди. Коннор убирает пальцы изо рта и складывает руки на коленях, пытаясь удержать их неподвижными.       Есть несколько вещей, которыми он мог бы заняться, думает Коннор, вместо того, чтобы продолжать пялиться на Хэнка, пока тот спит. Он мог бы вежливо покашлять или нежно коснуться плеча Хэнка (если бы вообще мог позволить себе касаться Хэнка в данный момент), мог бы разбудить и предложить пойти спать в кровать. Он мог бы взять одно из старых, изношенных стеганых одеял из шкафа в прихожей и накинуть на Хэнка, прежде чем уйти в другое место, чтобы дать себе немного уединения. Он мог бы даже полностью выйти из ситуации и пойти на еще одну прогулку, чтобы собраться и позволить своему потоку желания утихнуть.       Любая из этих вещей была бы лучшим выбором, Коннор знает, более уважительным, чем оставаться рядом с Хэнком и смотреть, пока тому снится что-то сексуальное, о чем Коннор, конечно же, лишь предполагает. Сканировать его тело на более интимные подробности, чем позволил бы Хэнк, если бы не спал. Инициализировать программу предварительной преконструкции, которая — он уже знает — неизбежна с той минуты, как к нему приходит эта идея, хотя, вероятно, ему не следует к ней прибегать.       Оно не будет настоящим, говорит Коннор себе. Конечно, его можно простить за потакания своим маленьким прихотям, если одной только силы его желания достаточно, чтобы заставить мысли метаться, а руки продолжать дрожать. Будто он трясется от усилий, требующихся, чтобы не потянуться и не прикоснуться к Хэнку так, как хочется.       Коннор закрывает глаза, пытаясь делать глубокие, ровные вдохи; даже без потребности в кислороде процесс успокаивает, поэтому Коннор запускает другие системы. Оценить их работу, внести коррективы по мере необходимости.       Регулятор тириумного насоса замедляется до более разумной скорости; он едва замечает, насколько ускорил его работу, помимо прочего, но чувствует себя лучше, когда восстанавливает привычный темп. Тремор в руках немного ослабевает.       Хэнк не узнает, думает Коннор.       Я просто… мне нужно увидеть.       Он инициализирует преконструкцию. Разумеется, она используется постоянно; в основном по работе, а иногда и в личной жизни, когда хочется исследовать возможные результаты определенных действий или решений. Это полезный способ найти подход к новым или запутанным ситуациям, но сам процесс прост.       Однако Коннор никогда не использовал преконструкцию для чего-то подобного. Никогда, если невозможно сосредоточиться на одном пути, потому что в нем так внезапно расцвело желание рассмотреть все и каждый.       Гостиная взрывается очертаниями потенциального будущего, каждое из которых наслаивается на другое в клубке форм и движений. Коннор рад, что является продвинутой моделью, способной интерпретировать и анализировать несколько потоков данных одновременно; это означает, что он не перевозбудится от множества проекций перед ним сразу до полного отключения. Хотя очень к нему близок.       Коннор перегружен вероятностями и едва ли может сделать что-то большее, чем сидеть, замерев, на диване, сжимая руками свои бедра, и наблюдая за ними:       Коннор лежит на коленях у Хэнка, одной рукой касаясь груди мужчины, а второй оглаживая бок, пока Хэнк глубоко и нежно его целует. Ладонь Хэнка касается шеи Коннора сзади, заставляя его дрожать и стонать в открытый рот Хэнка.       Он стоит на коленях между раздвинутыми коленями, уткнувшись щекой в эрекцию Хэнка через мягкую, изношенную ткань спортивных штанов, прижимается ртом к незначительной влажности, которая разрастается там, где головка члена набухает под тканью.       Рука Хэнка в его волосах, не тянет, а мягко направляет, когда Коннор стягивает штаны Хэнка и полностью берет член в рот. Он скользит ладонью вверх-вниз по бедру Хэнка, наслаждаясь плотностью под своей рукой так же сильно, как и плотностью заполняющей рот.       Он перекатывает соски Хэнка между пальцами, наблюдая за его реакцией и упираясь рукой в мягкий живот, когда наклоняется, чтобы лизнуть их.       Он прижат телом Хэнка, голова запрокинута, а Хэнк осыпает горячими, влажными поцелуями его шею и плечи. Колено Хэнка упирается между его ног, и, несмотря на отсутствие половых органов, Коннор не может не раскачиваться бедрами под теплым, твердым весом.       Руки Хэнка… они нежно, собственнически обвивают его шею сзади, они гладят мягкую нижнюю сторону его руки, они тянут за волосы, когда Хэнк толкается ему в рот, они удерживают Коннора, чтобы Хэнк мог целовать его снова и снова, они у него во рту, два пальца нажимают на язык, а другой рукой Хэнк обхватывает его челюсть и поворачивает голову, чтобы увидеть блаженное возбуждение на лице просто из-за возможности наконец ощутить чужой вкус. Они обхватывают гладкое пространство его лобка и трут, трут, пока каким-то образом — Коннор не понимает как и возможно ли это, но каким-то образом — он чувствует все больше и больше нарастающее напряжение, жар, неизбежный взрыв и…       — Эй, Коннор. Эй. Ты в порядке?       Голос Хэнка, настоящий голос, прорезается сквозь океан абстрактных образов. Коннор моргает, перефокусируется на то, что находится перед ним: неожиданно проснувшийся Хэнк, смотрящий на него с беспокойством.       Коннор заставляет себя не отрывать глаз от лица Хэнка, как бы заманчиво ни было позволить своему взгляду скользнуть вниз к чужим коленям. Однако Хэнк на мгновение напрягается и закутывается в халат, небрежно завязывая пояс — Коннор замечает.       — Ты красный, — говорит Хэнк, осторожно постукивая по светодиоду Коннора. — И ты был, э-э-э. Было похоже, будто у тебя гипервентиляция или что-то в этом роде. Что случилось?       Голос Хэнка хриплый ото сна, а глаза почти смыкаются, но он достаточно насторожен, и отмахнуться от вопроса не получиться.       — Извините, если побеспокоил, — отзывается Коннор. — Неожиданная проблема с программным обеспечением застала меня врасплох.       В основном это правда.       — Ты не беспокоишь, — ворчит Хэнк. — Просто не видел, чтобы ты так себя вел раньше. Тебя трясло.       Рука, касавшаяся светодиода, теперь перекочевала на плечо. Коннор горд тем, что не застонал и не качнулся за прикосновением. Он до сих пор чувствует отголоски каждого Хэнка, созданного программой, каждый из которых был полон желания соответствовать его собственному.       — Неужели? — спрашивает Коннор, хотя знает ответ. Он удивлен, что больше не трясется. Хотя бурлящее в нем возбуждение ничуть не угасло.       Хэнк кивает.       — Разбудил меня тут. Оно, вероятно, к лучшему для моей шеи, но я никогда не видел, чтобы такое случалось раньше. Я подумал, что, возможно, что-то не так.       — Я никогда не испытывал такого раньше, — признается Коннор, глядя на свои руки на коленях. Вдаваться в подробности кажется неправильным. Он понятия не имеет, чем из того, что он понял о своих чувствах, стоит поделиться с Хэнком.       — Но ты в порядке? — Хэнк сжимает плечо Коннора, пока тот снова не поднимает голову. В его глазах искренняя забота, мягкость, которую Коннор редко замечает за пределами тихого дома, и он запоминает изгиб губ Хэнка и морщинки вокруг глаз, чтобы позже вспомнить выражение его лица.       Он так увлечен тем, как Хэнк смотрит на него, что почти забывает ответить на вопрос. Просто смотрит в глаза Хэнка, бледно-серые в тусклом свете телевизора, и думает о том, как сильно ему хочется его поцеловать.       — Я, — говорит он. — Я в порядке.       — Ты бы сказал мне, если бы не был?       Коннор кивает.       — Конечно, — шепчет он, но Хэнка, кажется, это не убеждает. А андроид не знает, что еще сказать.       Какое-то время они сидят молча. Телевизор, наконец, переключается с шоу о ремонте дома на что-то под названием «экстремальный ксероскейпинг». Коннор выключает телевизор; теперь их с Хэнком освещает только свет над кухонной раковиной. Рука Хэнка по-прежнему лежит на его плече теплой успокаивающей тяжестью.