Идеолог

***

После того случая с Мëллендорфом Бисмарк сделалась совершенно больна и совсем не выходила из Кремля. За те несколько дней я и видел еë всего-то два раза, и в последний она выглядела ещë хуже, чем в первый: еë лицо стало еще бледнее и теперь казалось почти белым, а лихорадочные пятна на щеках были ещëткраснее. Временами, говорят, она совсем впадала в жар и несла какой-то бред на смеси трëх языков, однако вскоре после небольшого и беспокойного сна это проходило. Когда она в последний раз спала хорошо? Словно еë мучили какие-то необъяснимые внутренние страхи, не давая ей сомнкнуть глаз. Как малые дети боятся и не могут уснуть в темноте, пока не придет мама и не возьмëт за руку, так и она, фон Бисмарк, не могла жить, пока кто-то, кто точно уже не мог вернуться, не взял бы еë за руку, не обнял бы и не утешил. И я положительно уверен, она понимала, что это невозможно, и именно это понимание и безысходность вгоняли еë в такое состояние. О, что страдания, смерть и одиночество делают с людьми! Некогда величайшая из политиков, весëлая герцогиня, неунывающая, незаурядная и вечно полная жизни и энергии фон Бисмарк, крутившаяся в высших кругах общества многих стран, теперь превратилась в измученную, загнанную и выплакавшую все глаза от горя женщину, на которую ещë и легло бремя ответственности за огромнейшее, неродное ей государство. Как оказалось, у неë было великое множество проблем, о которых ранее никто и не подозревал. Но она, превозмогая всë это, стискивала зубы и шла дальше, говорив себе и всем: «Ни шагу назад!». Даже в то время я тайно восхищался ею за еë выдержку и силу духа! Тем временем на Западе, где все вдруг неожиданно стали величать еë «госпожа Сталин» заместо «госпожи фон Бисмарк», коей она оставалась на протяжении всего этого времени, были крайне недовольны еë политикой, ведь они искренне верили в то, что она, как бывший член западного сборища, непременно станет во всëм им угождать. Не тут-то было! Фон Бисмарк откровенно плевала на мнение своих некогда партнëров и шла по своему советскому курсу, чем навлекла на себя гнев, но в то же время и страх Западной цивилизации. Стоит заметить, к слову, что в Германии «Frau Stalin» oчень скоро превратилось в «Stahlfrau», что буквально значит «стальная госпожа». Это очень подходило ей. Некий политолог из Чикаго однажды выпустил цикл небольших статеек в местной газете под общим названием «Игры в тиранов», где в одной из них в красках описывал резкую смену настроения фон Бисмарк, называл еë кровавым диктатором, репрессором и проч., и проч. Однажды я имел удовольствие пообщаться лично с этим почтенным сэром, и выяснить у него, чем же объясняется подобное мнение его о фон Бисмарк? Стоит заметить, что несколькими десятками лет раннее этот же почтенный сэр писал о канцлере фон Бисмарк в совсем ином тоне: он называл еé умнейшим стратегом, гуманнейшим правителем и проч. А всë, любезный мой читатель, оказалось совершенно ясно: когда фон Бисмарк была в Европе – она была хорошей, а фон Бисмарк в СССР – плохая. Вот и всë! Развожу руками, больше мне здесь нечего сказать. Однако теперь я возвращаюсь в Москву, чтобы передать один очень интересный разговор, произошедший накануне решающего события.

XXXI

Вечер второго марта выдался снежным, впрочем, как это часто и бывает в Москве. После очередного заседания Комитета я направился к фон Бисмарк, просто оттого, что больше не находил себе занятия. К слову, через несколько дней после того, как приговор Каганович был приведëн в исполнение, еë отец скончался в кремлëвской больнице от приступа. Теперь я мог видеть Гертруду лишь в кругу четырëх человек, имевших право входить к ней когда угодно: братья Артëм и Василий, Серго и Джапалидзе. Они почти всë время проводили рядом с ней, будто без них она была бы уже неспособна к самостоятельному существованию. Меня раздражало это общество. За что они любили эту Штальфрау? Положим, последних двух она выгородила перед властью, где-то закрыла глаза на их грешки, а Серго и вовсе приняла в семью первой, как помнит мой дорогой читатель из предыдущих глав. Но братья-то? Она им неродная мать, а так, скорее просто друг, а теперь непосредственный начальник. Остановившись в коридоре, я слышал обрывки их разговора. Как они все любили еë! Даже в такой сложной ситуации, в которой они находились, еë кружок не переставал поддерживать еë, а может даже и чувства их и вера в неë только усилились с приходом тяжëлых времëн. Однако я стал замечать, что один из членов этой четверки более других старался помочь и развеселить фон Бисмарк, принести ей утешение и защитить от всех опасностей и страхов, что окружали еë, – да-да, это был командир тбилисского легиона Сакартвело, орлиный нос Джапалидзе. Он был на пару лет старше неë, а внешне даже чем-то отдалëнно напоминал господина Сталина (да и имя у него было, как у отца покойного воджя народов). Он всегда был рядом с Гертрудой, предлагал ей помощь и призывал «быть благорассуднее». Даже в тот день, когда я пришëл, он тут же встал на еë защиту. Кого он в ней видел? Маленькую и хрупкую женщину, оставшуюся совершенно одну, которую необходимо защищать от колючих порывов морозного ветра, или же великого титана и диктатора, которому он желает подчиняться? Как бы то ни было, в описываемый вечер их разговор шëл о прошлом, и я прервал его своим появлением именно в тот момент, когда фон Бисмарк что-то рассказывала о своей юности в военном училище. — «Извольте, — говорю я, — но мне недодали пять марок жалования!» — ох, как взбесился тогда комендант! Они посчитали, что я, имея в расчëте исключительно свои личные цели, имела дерзость выписывать векселя на тысячи марок на имя капитана Шелльхорна, и оттого всегда немного урезали мое ежемесячное жалование! — она громко рассмеялась, по-моему, впервые с того печального ноября она смеялась. Все присутствовавшие дружно подхватили этот смех, и лицу непосвященному могло показаться, что и вовсе нет никаких бед и никакой революции, нависшей над всеми нами, как меч, который рано или поздно обязательно рухнет всем на голову, и эта милая компания из пяти друзей просто приятно проводила очередной вечер, делясь воспоминаниями своей юности. Очевидно, моë появление, столь неожиданное, чрезвычайно изумило их, и в особенности фон Бисмарк, вмиг переставшую смеяться. — Зачем вы пришли, Штефан? — еë обыкновенный холодно-равнодушный тон пришëл на смену тому весëлому, которым она минутой раннее рассказывала о векселях и капитане Шелльхорне. — Наведаться о вашем здоровье, фрау Шт... фон Бисмарк, — чуть было я не назвал ее германским прозвищем. Она почтительно сделала вид, что не заметила моей оговорки. — Я смотрю, вы сегодня не так бледны, как вчера! — Вы правы, я действительно чувствую себя лучше. А теперь будьте добры удалиться, Штефан. Насколько я знаю, вы сюда не были приглашены, — она выгоняла меня сразу же, не дав сказать и слова. Я перевел взгляд на братьев, которые, особенно Артëм, так же с негодованием смотрели на меня, а Орëл и вовсе отвернулся и смотрел в другую сторону. — Зачем же вы гоните меня, господа? — мне хотелось чем-нибудь отомстить им за их презрение, — насколько я понял, вы здесь вели беседу о прошлом? Так и мне есть, что вспомнить! Как, например, наша почтенная госпожа фон Бисмарк сослала меня в швейцарский пансион, и, хоть ежемесячно и переводила на мой счëт пять тысяч евро с точностью до дня и без задержек, однако ни разу за пять лет не соизволила навестить меня, хоть бы и тысячу раз за год бывала в Швейцарии. Когда все дети разъезжались на выходные, я вынужден был днями напролëт шататься по улицам Женевы и покупать на выделенные деньги всякие дорогие безделушки, а вечерами лежать в унылой кровати и созерцать прекрасный, отделанный мрамором белый потолок – такой же скучный и пустой, как и всë моë нутро в те моменты. Или когда всем детям на Рождество родители привозили подарки – мне, как всегда, галантный щвейцар подносил посылки с подписями «из Москвы», «из Берлина», «из Сан-Франциско», «из Монако» – откуда придëтся, где нашу милейшую госпожу фон Бисмарк случай застанет, да, госпожа фор Бисмарк? Или вот, например, когда наш любезный господин Сталин-младший захворал гриппом, наша дорогая фон Бисмарк вечерами напролëт рассказывала ему истории о великих лëтчиках, после чего подарила ему самолëтик на радиоуправлении (и это было ещë до моего рождения), а когда тем же самым заболел я – она отдала мне пульт от телевизора, чтобы я мог смотреть то, что мне заблагорассудится. А вот ещë: когда господина Сергеева и господина Сталина-младшего призвали в армию – уверяю вас, друзья, фрау фон Бисмарк места себе не находила, видите ли, друзей у неë забрали! А когда она везла меня по женевским авеню к пансиону – она так вся и сияла от счастья, что наконец избавится от столь надоевшего Штефана, да, фон Бисмарк? — пока я, упиваясь собственной желчью, наконец-то получившей выход, произносил этот монолог, Гертруда становилась всë суровее, а пятна на ее щеках расцветали всë больше. — Остановитесь, Штефан, — весьма сдержанно начала она. — Вы только что выразили мне своë недовольство теи образованием, которое я вам дала, так ведь? Знали бы вы, в какую кругленькую сумму мне обошëлся этот чëртов пансион! Московская гимназия же вас не устраивала, вот, за это мне пришлось платить. Да только образование там было прекраснейшим, и потому вам грех на что-то жаловаться. В отличие от вас, Штефан, я такого образования в ваши годы получить не имела возможности. Нам нельзя было говорить о том, что мы герцоги, пока жили в Мюнхендорфе, и даже я о том не знала. В деревне не было образования, лишь мелкая приходская школа при деревенской церквушке, в которой максимум, чему могли бы научить, так это креститься и произносить «Отче наш». Но у мамаши всë же оставались деньги от прошедшего бытия, она сохранила их где-то, и она наняла мне дюссельдорфского гувернëра, на последнии марки моя прерасная мамаша Иоганна дала мне хоть какое-то образование! — фон Бисмарк была в исступлении, однако вместе с тем и в неком отчаянии. — Когда этот учитель приходил, сбегалась вся деревня! Он научил меня базовой грамоте и чтению, привил любовь к Гëте и Шиллеру, а так же к дипломатии и прочим высоким наукам, он научил меня латыни, французскому и, не поверите, азам русского! Да, дюссельдофец говорил по-русски. И это всë за то скудное жалование, что выплачивала ему мать! А вы недовольны тем, что имели возможность обучаться в лучшем пансионе Европы и жили отнюдь не бедно! — Разве я говорил о том, что недоволен образованием? Несомненно, оно было более чем полным и дорогооплачиваемым вами, фон Бисмарк, однако вы никогда не были во мне заинтересованы... — Зато сейчас мы все в вас ой как заинтересованы! — прервал меня (и ответил за фон Бисмарк) грузин, вновь повернувшийся ко мне и прищуривший левый глаз. — А вас я вообще не спрашивал, я обращался исключительно к госпоже Гертруде, — он раздражал меня более остальных. — Не говорите со мной так, товарищ Бисмарк! — повышая тон произнес тот, и он, видимо, уже собрался подойти ко мне ближе, был остановлен жестом Гертруды. — Не стоит, господин Джапалидзе, оставьте это, я буду говорить с ним, — она перевела суровый взгляд на меня. — Убирайтесь прочь, Штефан, я не желаю вас больше видеть и знать. Меня немного даже смутила еë открытая жестокость и злость в тот момент. — Но позвольте, я же всегда звался... — Теперь вы можете зваться кем угодно, — сухо перебила она, — только не Бисмарком, и уж тем более не Сталиным. Хоть кем себя назовите, но к нашим семьям отныне вы не имеете отношения. Я отрекаюсь от вас, Штефан, вы больше не мой сын и даже не мой знакомый. Более того, — еë голос становился громче и исступлëннее, — я... я проклинаю вас, Штефан! Ненавижу, оттого и проклинаю, проклинаю, тысячу раз проклинаю! И даже это слишком милосердно и снисходительно для вас, однако это всë, что я пока вправе сделать... и да, конечно же, вы понимаете, что я вычеркиваю вас из всех списков. С этого дня вы не получите от меня ни цента, ни копейки. Вы лишены всего вашего состояния и наследства. А теперь вы вольны идти на все четыре стороны, не смею вас останавливать. Откровенно говоря, я не преполагал, да и не мог предположить такой с еë стороны выходки. Она фактически выбросила меня на улицу, оставив без каких-либо, хоть малейших средств к существованию. В тот миг я почувствовал себя оскорблëнным, а потому просто обязан был отомстить. И да, я отлично знал, чем можно надавить на ее самолюбие и мышление, а главное, на ее чувства. — Отличный ход, фон Бисмарк, право слова... своими решениями вы хотели мигом переиграть меня, поставить сразу шах и мат – но у вас этого не вышло. — Я не хочу ставить вам ультиматум, шах и мат, я хочу, чтобы вы сами себе его поставили... Так что это цугцванг, Штефан: с каждым шагом вы так или иначе приближаете себя к разгрому и погибели – и спасительного хода нет. Вы в любом случае проиграете эту игру, вы уже еë проиграли, а признание – это лишь вопрос времени, поверьте. Она была права. — Вы хотите, чтобы я сам вогнал себя в капкан, но... что бы сказал на этот счëт господин Сталин? — я посмотрел на его портрет, висевший над головой фон Бисмарк. В этот момент еë глаза сверкнули гневом, она тут же подскочила ко мне и внезапно ударила по щеке, причем очень даже сильно. — Убирайтесь прочь, Штефан, и не смейте более произносить его имени... — прошипела Гертруда и медленно пошла обратно, словно утомлëнная этой внезапной вспышкой гнева. Оставался последний шанс на месть. Я развернулся к выходу и, на мгновение остановившись в дверях, сказал: — До скорой встречи, Герта... Полагаю, что это последнее слово произвело на неë самое большое впечатление, ведь Гертой еë называл только Сталин, и да, это был превосходный удар. Решение о завтрашнем штурме было принято окончательно.

XXXII

Восьмой час третьего марта. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз, всë ещë пытаясь ухватиться за соломинку надежды избежать столкновения. Однако всë же решился идти до конца. В восьмом часу я направился в штаб-квартиру КОРСа, где уже собрались все члены организации. Свет был приглушëн, и лишь одна яркая лампа висела над нашими головами. — Сегодняшний день войдëт в мировую историю, товарищи, — весьма серьëзно, однако не без скрытого удовольствия говорил Хрущëв. — Именно сегодня, третьего марта две тысячи пятьдесят второго года, наша история разломится на «до» и «после», как раньше уже не будет. Штефан, — тут он обратился ко мне, — на тебе сегодня лежит вся ответственность. Именно ты должен будешь собрать демонстранстов у Кремля, после чего отдать приказ штурмовать стены. Твои гвардейцы должны стоять по периметру, чтобы побуждать людей применять оружие. — А что же фон Бисмарк? — А немчурку фон Бисмарк мы просто уберëм... — тогда он поставил жирный красный крест на том месте карты, где находился мавзолей. — Ты сделаешь это, Штефан. Всего лишь выстрел из толпы. — Не думаю, что она настолько наивна, товарищ Хрущëв, — казалось, впервые в жизни Курочкин был хоть немного серьëзен, хотя и продолжал говорить насмехающимся тоном. — Немчурка не так глупа, чтобы выйти без защиты. Уверен, она до зубов вооружена, и на ней надето пять бронежилетов. А даже если и нет, то этот орëл точно от неë не отступится, полагаю, он, заметив выстрел, быстрее свою грудь под пулю подставит, чем фон Бисмарк отдаст. Нужен метод надëжнее... — У нас что, одна пуля в арсенале? — рассмеялся Хрущëв. — У нас не один автомат, да, Кобра? — Вы предлагаете... расстрелять всю верхушку? — откровенно говоря, мне стало не по себе от этой мысли. Я не был готов на такое преступление. — А что такого? Вы же сами говорили, что революция все спишет, ну? Ваши же слова! Нет, это было уже слишком! Непреодолимое желание во что бы то ни стало в тот же миг выйти из этой организации и порвать всë, что было с ней связано, забурлило во мне. — Позвольте, я более не желаю иметь с вами ничего общего! Когда я вообще подписался на эту деятельность? — казалось, я кричал как безумный, ибо всë остальное в тот момент стихло. Я схватил Хрущëва за руки, не давая уйти (немецкий офицер взыграл в моей душе). — Когда вам было двенадцать, мальчик мой... вот же, поглядите, ваша подпись! Да... тогда я вмиг всë вспомнил. Тот злочастный день, когда я каким-то образом натолкнулся на него и его компанию, и как я неохотно подписал эту бумажку, даже не изучив еë содержания. Это был контракт на участие в массовых демонстрациях в качестве организатора. По условиям того контракта я не мог разорвать его со своей стороны, только Хрущëв мог. Однако этот документ, как я уже говорил выше, не мог признаваться юридически действительным, ведь на тот момент я не был совершеннолетним, так? — Но ты взгляни сюда, дружок! — с этими словами Хрущëв указал мне на ещë одну подпись, не мою, и это была подпись Светланы. Да, именно еë! — Но что это... — Тогда твоя подпись не могла быть действительной, а вот твоей сестры – вполне. Она выразила свою поддержку и согласие от твоего лица в качестве законного представителя, Штефан, — он хитро улыбался при этих словах. — Она что, тоже оппозиционер? — подробности того дня одна за другой всплывали в моëм сознании, складываясь в одну картину. Точно так! Когда я убегал оттуда, я видел их с Серго в коридоре, я ещë и удивился, что они там делали... но как он уговорил их прийти? — Вовсе нет, к сожалению, нет... но если бы она тогда не подписала это (она, право слова, тогда тоже не читала содержимого), то об еë связях с товарищем Берией-младшим узнал бы весь Союз, а по нашим условиям, ежели она подписывает это, мы всë оставляем в тайне, вот как, Штефан Яков! В тот момент мне стало всë решительно ясно. Каков подлец и чëртов гений был этот Хрущëв! Столько лет назад он уже всëтэто спланировал и провернул столько афëр ради достижения своих целей. Вот зачем всë это было... и выйти было невозможно. Фон Бисмарк была права: это был цугцванг. В любом случае я проиграл. Мы оба хотели власти, только в моëм случае она была бы мнимой. Он никогда не дал бы мне хоть капли реальной власти. Намного позже, уже находясь в Германии, фон Бисмарк напишет статью-прокламацию «Zoon politikon» («Животное политическое» – термин, введëнный Аристотелем, указывающий на то, что политика так или иначе свойственна всем людям — прим. автора), в которой, опираясь на слова Аристотеля, сделает чрезвычайно меткое и точное умозаключение:

«Несомненно, не каждый, кто является политиком, находится у власти, но важно помнить, что далеко не каждый, кто находится у власти, является настоящим политиком. Много у нас теперь развелось таких властителей и государей, ни черта не смыслящих в политике. Одно дело – быть политиком, а совершенно другое – быть политиканом. Из первого легко сделаться последним, обратно же – практически невозможно».

И Хрущëв был тем самым властителем, который не являлся политиком даже в первом приближении. Пути назад не было. Надлежало теперь идти до конца. Всë было решено. Одиннадцать часов. Люди выходили из домов. Кураторы раздавали плакаты и флаги организации. Движение должно было идти от Парка Горького, там была отправная точка демонстрации. По моим оценкам, уже на тот момент людей было более двадцати тысяч. Все были разъярены и имели крайне боевой настрой. Однако, в сущности, пока ничего замечательного не происходило. Начало шествия было запланировано на двенадцать часов пополудни. Теперь же имею возможность рассказать о том, что в те минуты происходило за кремлëвскими стенами (со слов Василия, присутствовавшего там с пятого часа утра). Конечно же, фон Бисмарк тут же узнала о собрании демонстрантов в Парке Горького и незамедлительно отдала приказ всей городской милиции выйти на посты и разгонять протестующих. Она была напряжена: еë худшие опасения, в которые она до последнего старалась не верить, начинали сбываться. С каждой минутой к ней поступали всë новые и новые известия. Действительно, вся милиция была выведена на улицы; некоторые строили баррикады. Однако фон Бисмарк не знала, что часть демонстрантов была вооружена, так что все офицеры были безоружны или с минимальным вооружением, по мощи своей не сопоставимым с тем, что было у нас. Она просчиталась. Полдень. Начало шествия. Наконец мне поступил сигнал из штаб-квартиры. Игра началась. Как и предположил несколькими днями раннее Джапалидзе, в митинге участвовало свыше ста тысяч человек – зрелище воистину завораживающее и устрашающее. Непримиримая толпа с плакатами нашей организации, и несколько десятков на вид совершенно непримечательных человек, которые играли одну из важнейших ролей во всей операции – это были кураторы. И они подчинялись мне, Кобре, который шëл впереди. Я мог оглядываться на них, и когда я делал это, я ощущал себя богом: за мной шла многотысячная толпа, толпа тех, кто был попросту обманут и введëн в заблуждение нашими ложными прокламациями. Мы двинулись вперëд. Вся набережная Москвы-реки была занята демонстрантами. Как я мог видеть и слышать от кураторов, новые люди присоединялись к нам по мере нашего продвижения. Все шло относительно мирно, за исключением криков и совсем мелкого хулиганства, которое, впрочем, не несло никаких последствий. В это же время фон Бисмарк уже напряжëнно ходила по кабинету, сложив руки за спиной. В момент, когда доложили о продвижении шествия, Гертруда издаëт следующий приказ, запрещающий любому милиционеру покидать свой пост до официального завершения демонстрации, в противном случае покинувшему пост грозила бы ссылка или тюремное заключение. Западная пресса уже обо всëм знала, потому о митингах говорили теперь по всему миру. Эта цель была достигнута. Тогда же фон Бисмарк созывает экстренное заседание НКГБ с целью «недопущения захвата Кремля и прилежащих территорий». В это же время Джапалидзе впервые предлагает вывести танки и солдат, однако Гертруда не даëт разрешения. Час дня. Помимо Москвы, вооружëнные восстания поднимаются и в прочих городах страны. Заседание НКГБ начинается. Каждые десять минут выходит новый приказ, пока старый даже еще не был приведëн в исполнение. Начинается мародëрство. По своему ходу толпа громила витрины, била стекла и кидала фаеры. Тогда раздались первые выстрелы. Один милиционер, попытавшийся остановить бившего витрину, был убит. Точка невозврата была пройдена, ведь митинг принëс первую жертву. Очевидно, доложили о первых жертвах по всей стране, ведь следующим указом всем жителям запрещалось пересекать границы республик, на все блокпосты были оперативно стянуты военные ближайших частей. Республики были закрыты и отрезаны друг от друга, Москва оцеплена и взята в кольцо. Конечно же, сразу образовались огромнейшие пробки. И вся страна находилась в неподдельном страхе и ужасе от непонимания происходящего. За столько лет мирной советской жизни они и вообразить себе такого не могли. Но уже тогда в их головах начинал зарождаться один общий вопрос: из-за кого же все это? Из-за фон Бисмарк-Джугашвили ли? А может, она действительно продолжает политику Сталина? И это было опасно для нас. Теперь все части страны были отрезаны друг от друга. Однако шествие уже проходило по Моховой. До Кремля оставалось менее получаса. Всë чаще звучали выстрелы и крики, начался беспорядок. В тот момент я впервые стал замечать военных в городе, однако никакой техники пока не было. Без четверти два. Милиция СССР не справляется с митингом, всë больше офицеров числятся убитыми. В районе Театральной сооружается баррикада. Офицеры применяют слезоточивый газ и дубинки против демонстрантов. Появляются первые погибшие среди протестующих. Дубинкой убит один из кураторов. Несколько человек начинают перестрелку с милицией, в результате чего погибают люди и с той, и с нашей стороны. Мне поступает приказ идти прямо на Кремль. Тем временем заседание НКГБ продолжается. Тогда Джапалидзе второй раз предлагает ввести танки, однако вновь получает отказ. Фон Бисмарк медлит, оттягивает момент. Министр обороны Турченко приказывает Отдельному полку специального назначения МГБ СССР (Кремлëвскому полку) приготовиться к отражению штурма. Гвардейцы окружают Кремль, не давая подойти ближе. НКГБ принимают решение об отъезде верхушки ввиду угрозы жизням главных лиц страны, однако фон Бисмарк накладывает вето, запрещая кому-либо покидать Кремль. Два часа. Шествие занимает Красную площадь. Гвардейцы направили автоматы на толпу. В остальных регионах люди окружают здания местных органов власти. Наши начинают пальбу, в результате чего несколько гвардейцев Кремлëвского полка погибают. Толпа представляет собой абсолютный хаос. Заседание НКГБ завершено. Турченко снят с поста министра обороны, вместо него назначен Джапалидзе. Фон Бисмарк впадает в исступление. По рассказам Василия, она стояла, закрыв лицо руками, но она не плакала. Ей хотелось спрятаться, уйти от этой реальности. Положение еë было как никогда шатко. Фон Бисмарк пытается понять, что ей надлежит делать, однако она находится в растерянности и страхе. Время от времени она, не замечая никого, обращалась к портрету Сталина, будто тот был живым, и со слезами спрашивала, что ей делать «с его народом». Это были моменты безумия и безысходности. Джапалидзе и братья успокаивали еë, ведь без неë власть была бы обречена на поражение. На площади начинаются массовые перестрелки, гвардейцы не справляются с протестующими. Джапалидзе в третий раз предлагает ввести танки, и на этот раз фон Бисмарк отдаëт приказ. Мы увидели, как стягивалась техника, и, очевидно, это вселило страх и неуверенность в людей. Выстрелы на время прекратились. Несколько танков подъехали с разных сторон, и около двух сотен бойцов Тбилисского легиона оцепили площадь. Они немного постреляли в воздух, заставив всех прекратить любые действия. Повисла гнетущая тишина. Фон Бисмарк была измотана. Все ожидали решений. Два часа двадцать минут. Гвардейцы начинают сотрудничать с «Сакартвело». Вся площадь оцеплена и контролируется правительственными войсками. Однако количество пока ещë остается за нами. Даже если все тбилисцы выйдут сюда – всë равно оппозиция значительно превосходит их численностью. Но в рядах демонстрантов зарождается сомнение и паника – дурной знак. Некоторые люди пытаются вырваться из оцепления и бежать, однако тбилисцы тут же арестовывают их, действуя на правах милиции. Колонна гвардейцев у стены прорвана внезапным порывом толпы, начинается штурм. Оппозиции удается захватить один из танков «Сакартвело». Танковые снаряды летят в торону стены. Появляются небольшие пробоины. В Кремле фон Бисмарк принимает решение о личном общении с демонстрантами, и прочей верхушке не удается еë отговорить. Гертруда надевает сталинскую форму генералиссимуса, золотые погоны и детали на фуражке с красной рубиновой звездой в центре придают ей величественный вид. Сопровождаемая Джапалидзе, братьями и С. Берией, она покидает Кремль, направляясь к мавзолею. Группа из восьми тбилисцев и двух гвардейцев Кремлевского полка идет по сторонам по четыре бойца, они поднимаются на площадку мавзолея. Половина третьего. Все взгляды прикованы к ним. Штурм приостановлен. Гертруда невозмутима и абсолютно спокойна, в еë взгляде нет ни капли какого-либо напряжения или страха. Вся армия стоит наготове. Начинается обращение фон Бисмарк. Не стану приводить его здесь полностью, но передам основную его мысль: она говорила о бессмысленности этого действия, призывала остановить митинг и сесть за стол переговоров, сложить оружие и выйти на мировую. Она говорила с добрую половину часа, после чего митинг уже фактически можно было бы назвать завершëнным. Однако ему ещë не было суждено быть таковым... Четвëртый час. Когда верхушка КОРСа поняла, что люди осознали собственную неправоту и выходят на мирный контакт с правительством (чему я в душе был искренне рад), мне тут же поступил следующий, ужасающий приказ: открыть огонь по верхушке. На жертвы среди протестующих и стражей порядка внимания не обращать. Выхода не было (в противном случае рядом с ними встал бы и я). От имени Кобры тут же был отдан приказ всем кураторам начать палить в воздух для запугивания толпы и принуждения к ответным действиям. Некоторые кураторы переоделись в форму убитых гвардейцев и начали стрельбу, словно это Кремлëвский полк ее начал. Фон Бисмарк испуганно оглядывалась по сторонам. Она понимает, что такого приказа не было (полагая, что стреляют настоящие гвардейцы). Но ей ещë неизвестно, что Кобра – это Штефан Яков, так что она судорожно пытается сообразить, от кого исходят приказы со стороны КОРСа. Напуганные, демонстранты открывают ответный огонь по гвардии Кремля, не готовой к нападению. Верхушка находится под перекрëстным огнем. Тбилисцы стоят наготове. Мавзолей теперь выполняет роль некой крепости, окружëнной со всех сторон. Пули свистят над всей площадью; я наблюдаю за верхушкой. Вдруг я увидел, как фон Бисмарк резко закрывает лицо рукой и падает в руки Джапалидзе. Что произошло? В бинокль было видно, как она стискивала зубы от невыносимой боли, и была кровь. Грузин пытался оторвать еë руку от лица, но она не давалась. Одна из пуль демонстрантов задела ей голову и глаз. Закрывая левую часть лица рукой, она резко махнула второй, после чего все бойцы «Сакартвело» и гвардейцы открыли по толпе огонь на поражение. Начался ад. Все бросали оружие и кидались бежать, однако далеко не всем это удавалось. Кое-кто прорывал оцепление и бежал, но многие погибли на месте. Это было ужасающее зрелище... Позже в отчëте будет сказано:

«Среди Кремлевского полка:

— убито: 14 чел.

— ранено: 56 чел.

Среди Тбилисского легиона «Сакартвело»:

— убито: 7 чел.

— ранено: 13 чел.

Среди Милиции СССР:

— убито: 51 чел.

— ранено: 16 чел.

Среди демонстрантов (КОРС):

— убито: 5.728 чел.

— ранено: 2.841 чел.

— арестовано: 5.396 чел.»

Этот митинг будет признан одним из самых кровавых за всю мировую историю, а фон Бисмарк приобретëт славу Адского тирана.