Нормальная семья

      Он пришел в себя и медленно, медленно сел. Первая задача всегда одна – оценить степень повреждений. Грудь и спина все ещё кровоточили, но, насколько Люпин мог оценить, кровь не вытекала оттуда *слишком* сильно, а значит волноваться было не о чем.       Он посидел с минуту, привыкая обратно к своему телу. К боли, которую то испытывало. К головокружению и страшному чувству голода. Потом медленно поднялся, держась руками за стену. Постоял. Ноги держали его, и это было хорошо, но пока он не собирался напрягать их слишком сильно.       Продолжая перебирать по камню пальцами, он приблизился к нужному месту. Потом, склонившись, передвинул лежащий там валун. На это ушло два подхода – он слишком быстро выдыхался. Наконец, камень удалось придвинуть к стене достаточно. Он медленно поднялся на него, игнорируя то, как острые края впиваются в ноги.       Теперь Римус мог дотянуться до тайника. Он нажал в правильном месте, и тот открылся. Люпин вытащил оттуда сверток и развернул – внутри лежала его палочка. Теперь всё стало гораздо, гораздо легче.        Он сел прямо на камень и первым делом снял защитные чары. Затем разобрал завал из камней – импровизированную стену, закрывавшую вход. Впереди виднелась ещё одна, а между ними – стопка чистой одежды и коробка со всем необходимым.       Римус поднялся и подошёл к своим вещам. Медленно, ощущая, как подрагивают пальцы, обработал раны, натянул брюки, рубашку и ботинки. Потом одним заклятьем разобрал следующий завал – последнюю преграду между собой и свободой. Солнце поднялось уже довольно высоко – его лучи попали Люпину на лицо, и тот зажмурился.       Эту пещеру он нашёл чуть больше двух лет назад, и почти сразу начал использовать её для превращений. Конечно, можно было бы поступать проще. Он всегда мог запираться в собственном доме. Но он слишком боялся. Дом стоял на отшибе, но всё же не до такой степени, чтобы быть недосягаемым – у него были соседи, маглы и несколько волшебников. Последних он не собирался посвящать в особенности своего состояния. Это подарило ему страх. Что, если услышав ужасные звуки кто-то решится проникнуть в дом? Решит, что ему нужна помощь. Что, если им каким-то образом удастся отпереть его? От одной мысли об этом живот скручивало так, что подкашивались ноги.       В лесу же он мог практически не волноваться о том, что кто-то решит найти источник ужасного воя. Но ему всё равно приходилось запирать себя внутри пещеры, на всякий случай. И он должен был быть уверен, что делает это достаточно тщательно. Это породило новый страх: что, если мечась по пещере и разнося все вокруг, он случайно сломает собственную палочку? Тогда он окажется заперт внутри навсегда, без малейшего шанса выбраться. Пришлось соорудить для себя тайник, куда он не мог добраться в волчьей форме. Так было безопаснее, но всё же иногда его посещали мрачные мысли. Что, если однажды во время превращения он навредит себе настолько, что не сможет встать и дотянуться до тайника? Об этом лучше было не думать.       А ещё лучше было не думать о том, насколько проще все было бы, если бы у него был кто-то, кто мог бы помочь. Кто-то, кто мог бы запереть его вечером и открыть утром, кто помог бы обработать раны и вернуться обратно домой, чтобы отлежаться и набраться сил. Но увы, с некоторых пор таких людей в его окружении не осталось.       До дома нужно было пройти около трех километров. Это была одинокая и медленная прогулка, так что у Люпина было много времени думать те мысли, возвращаться к которым он не желал. Они всегда накатывали на него после полнолуний, как волны на берег. В другие дни он мог отвлечься от них, занимаясь повседневными делами и решая повседневные проблемы, но после полнолуний разум словно не мог сопротивляться. Может быть, дело было в том, что он чувствовал себя особенно несчастным в такие моменты. Жалел себя.       Конечно, у него оставались знакомые. В том числе те, кто знали о его проблеме. Но он не смог бы попросить никого из них. Не говоря уже о том, что им вообще было трудно общаться. Большинство, как ни странно, слишком ему сочувствовали. По иронии в тот самый, последний день войны он потерял всех, кто был ему дорог. Остальные считали, что это горе слишком велико. Им было неловко общаться с ним, неловко радоваться победе рядом с ним. Другие, их было меньшинство, к счастью, винили его. Может быть не сильно и не слишком осознанно, но они считали, что из всех людей именно он должен был понять, что из себя представляет Блэк. Должен был вычислить его. Он ведь знал его лучше всех.       Римус и сам думал об этом. Думал иногда так много, что ему казалось – он пытает себя этими мыслями. В первые недели он вовсе сходил с ума, немного помог только разговор с Дамблдором. Тот всегда умел найти нужные слова. Старик сказал, что Джеймс, который был для Сириуса практически братом, ничего не заподозрил, а значит, не мог и никто другой. И если бы ситуация повернулась иначе, если бы Джеймс остался жив, должен ли был бы он винить себя? От мыслей об этом стало немного полегче.       Но Джеймс не выжил. Никто не выжил. Теперь они все были мертвы, все, кроме Люпина.       О смерти Сириуса он узнал вчера, из Пророка. Он не выписывал газету, покупал время от времени. Кто-то прислал ему её с совой, интересно, чего ради? Какой реакции ждал неизвестный отправитель?       Римус даже не знал, что он почувствовал. Просто… Опустошение, наверное. У него не было много времени, чтобы думать об этом. Он должен был готовиться к полнолунию. Но оно прошло, и мысли вернулись. Выходит, Сириус мертв.       Эта мысль была слишком большой. Она расслаивалась и распадалась на фрагменты, на мысли поменьше. Вот и прервалась династия Блэк. Интересно, что теперь будет с их многочисленным имуществом? Будет ли у Сириуса могила? Где вообще хоронят умерших заключенных Азкабана? Кто мог послать ему газету? И стоит ли ему попробовать ответить?       Ужасно хотелось спать. В какой-то степени это успокаивало. Он думал о том, что рухнет в постель сразу, как вернется (хотя нет, сперва нужно будет поесть), и ему не придется ничего всерьез решать до самого вечера. Правда пока нужно было дойти до дома. Мысли толпились в голове, толкали одна другую. И вдруг исчезли разом, когда он увиделсобственный дом.       Внутри кто-то был.       Люпин не ставил никаких охранных чар – считал, что ему это не требуется. Он и сам не знал, почему. Знал, что некоторые Пожиратели Смерти ещё на свободе, но почему-то был уверен, что его, затерянного в глуши и забытого всеми, это не коснется. И вот теперь в доме, очевидно, кто-то был.       Римус вытащил палочку и сделал несколько шагов, обходя жалкое подобие ограды. Стоит ли попробовать сначала заглянуть в окно? Может, даже войти в дом через него, а не через дверь. Он будто снова вернулся на три года назад, снова ощутил себя тем, кем он был прежде. Разум, ещё недавно проваливающийся в сон, теперь работал активно – подбирал и просчитывал варианты, решил, что требуется сделать…        – Доброго утра, Римус, – голос из дома оказался знакомым. – Прошу прощения, я позволил себе войти. Я прибыл в твое отсутствие и решил, что не стоит стоять под дверью. Надеюсь, ты простишь старика.        – Доброго утра, – Люпин опустил палочку и толкнул дверь.       Дамблдор сидел в гостиной, на диване. Перед ним на журнальном столике лежала та самая газета, хотя Римус помнил, что та, которую получил он, осталась в спальне. Наверное, Дамблдор хочет поговорить с ним о Блэке. Неужели решил, что Люпину потребуется поддержка?        – Хотите чаю? – с некоторым опозданием, но Римус вспомнил о вежливости.        – Не отказался бы от чашки, благодарю.       Римус прошёл на кухню, оставив дверь открытой, и поставил чайник греться.        – Завтрак?        – Я не голоден. Но ты ешь, не стесняйся. Я всё понимаю.        Еду для себя он всегда готовил заранее. После полнолуний есть хотелось ужасно. Понимая это, Дамблдор поднялся и прошел на кухню, занимая один из двух стульев за столом. Безошибочно выбрав наименее шаткий.        – Я полагаю, ты уже прочел новости?        – Да, – отозвался Люпин коротко, заваривая для них чай. – Это вы послали газету?        – Нет, нет.       Врать ему было не за чем, так что Римус вздохнул. Было бы куда проще, если бы сову отправил Дамблдор.        – Вы из-за этого приехали? – Люпин обернулся. У Дамблдора была эта манера, он любил, когда люди сами догадываются о чем-то. Вероятно, считал, что им это на пользу. Но Римус слишком устал, и ходить вокруг да около ему не хотелось.        – Да, – кивнул директор. – Для начала я должен сказать тебе, что то, что знают все, не всегда оказывается правдой.       «Значит, он жив, – отстраненно подумал Люпин. – Дамблдор приехал сказать мне, что Сириус на самом деле жив. Вот только чего ради?»        Он поставил две кружки на стол, не произнося ни слова. Хватит. Ему надоела эта игра, если Дамблдор хочет что-то сказать, то пусть говорит сам. И напрямую. Но старик молчал, просто смотрел над своими очками-половинками.       – Почему вы мне это говорите? – сдался Римус в конце концов.        – Потому что я полагал, что это имеет значение. Для тебя имеет значение, жив он или нет?       Римус наклонил голову вперед. Он одновременно был страшно голоден и ощущал тошноту, подкатывающую к горлу. Пришлось поддержать голову ладонями.       – Вы были очень близки в свое время, – продолжил Дамблдор.        – В свое время. Какое это теперь имеет значение?        – Я не верю, что наши чувства к человеку можно изменить всего парой слов. Уничтожить, а затем возродить обратно, будто феникса из пепла. Они всегда с нами, живут в нас, даже если то, что мы знаем о человеке, перечеркивают их.       Римус поднял глаза. У него было странное ощущение, что Дамблдор хорошо знает, что говорит. Всё это напоминало какую-то изощренную пытку.        – Вы хотите знать, есть ли у меня ещё какие-то теплые чувства к Сириусу?        – Хочу.        – Чего ради?       Дамлбдор не был похож на человека, склонного к ненависти или мести. Возможно, кто-то другой копался бы в Римусе ради того, чтобы узнать: неужели он всё ещё любит того, кто совершил столь ужасное поведение? Чтобы возненавидеть и его тоже.       «Разумеется, ты всё ещё любишь его, ты ведь тоже монстр!» – представил себе Римус.       Нет, это не в духе Дамблдора. Так чего ради он выуживает, выпытывает это признание? Дамблдор не ответил.        – Говорят, Азкабан ужасен, – произнёс Люпин наконец. – Возможно… Возможно, было бы лучше, если бы он умер.       Он тут же ухватился за сендвич, как за спасительную соломинку. Откусил от него и ждал, что сейчас Дамлбдор скажет что-нибудь. Только бы не подавиться от этих слов.        – Выходит, ты хочешь для него этого? Покоя?       Римус только хмыкнул, продолжая со своим сендвичем так, будто важнее этого в ту минуту ничего не было. В самом деле, что толку от этих разговоров? Судьбу Блэка решает не он. И кто бы ни решал её, ему явно не будет дела до мнения Люпина. Бесполезно было спрашивать, зачем Дамблдор устроил эту экзекуцию, он вряд ли скажет больше, чем уже сказал.        – Я рад, что услышал это.        – Вы считали, я буду жаждать кровавой расправы? – хмыкнул Римус. – Желать, чтобы он мучился?        – Многие хотели бы, на твоем месте. В конце концов, он отобрал у тебя тех, кого ты любил больше всего на свете.       Римус проглотил саркастичное «Спасибо, что напомнили» вместе с очередным куском сендвича.        – Думаю, я услышал достаточно. Дело в том, что я прибыл к тебе по делу, – объявил Дамблдор наконец. – У меня есть для тебя задание. Но оно очень серьезное. Тебе придется посвятить его выполнению годы, отдать всего себя и от многого отказаться.       Люпин, вскинувшийся на словах о задании, огляделся. Вряд ли у него имелось «многое», от которого можно было отказаться.        – Я понимаю, что прошу о многом, но так ты поможешь не только мне, но и малышу Гарри.        – Я согласен.        – Я ещё не посвятил тебя в суть задания.        – Я согласен в любом случае, – отрезал он. – А теперь можете посвятить меня в детали.        – Первое, что тебе следует узнать: недавно открылись новые факты. Сириус Блэк невиновен.