Жизнь засранца

Этери видела, что с Даней происходило нечто неладное. Даня начал пить. Нет, не то чтобы он раньше совсем не пил. Пил, но правильно пил, уместно. С друзьями, на отдыхе, после зеленки тура. Но никогда он себе не позволял приходить на работу с запахом. Вот как сейчас. Причем амбре было противнючее. Ацетоном он что-ли закидывается? Был пересраный конец сезона. ЧМ, на который никто не ехал. Маленьких уже распустили за ненадобностью, большие готовились к шоу. Все же понимают, что КПК — это то же шоу. С красивым сценарием и показательными выступлениями. Она решила с ним поговорить в Саранске, по окончанию этого цирка. Причем хотела пообщаться максимально мягко, она все понимала: человек нервничает из-за ситуации, обстановки, отстранений, выпивает. Сейчас всем херово. Но мальчики есть мальчики — срываются первыми. Как же ей тогда хотелось напиться. И броситься со скалы вниз. То ощущение, которое уже полгода преследует. Ощущение, что ты живешь не своей жизнью. А твою жизнь положили на рельсы и раскатали в том блядском феврале. Ей тоже было плохо. Она тоже все понимала. Что вот, отныне ее судьба быть поставщиком аниматоров в шоу Авера и Навки. То есть — НЕБЫТЬ. Или БЫТЬ? Но не здесь. А где? А еще приходилось думать о дочери. И тоже ломать. С перспективой, чтоб через годы срослось правильно и вовремя. А еще на связь перестал выходить близкий человек. Последним ее сообщением было: «Страшно. Но мы выживем. Я тебе клянусь» И все. Она просто не могла осознать, что живого человека больше нет. В этом водовороте личных переживаний, Данин алкоголизм как-то отошел на второй план. А потом, когда она вспомнила, что хотела поговорить с ним, поняла, что суть разговора исчерпана. Все дни их присутствия в Саранске Глейхенгауз был чист и трезв, как стекло. И даже на финальном вечере, когда все надрались до состояния риз, он пил только воду. По возвращении в Москву, ситуация начала повторяться. Опять Даня с запахом и опять с самого утра. — Дань, надо поговорить. Он только махнул рукой и убежал. *** — Терь, это будет круто поставить на финал. Она слушала музыку, пробежала глазами текст. «Так, учитель, ученики, гуд. А это что? Когда меня не станет…» — Блять! Глейхенгауз! Ты уже допился до суицидальных чертей! Она еще хотела что-то сказать, как он психанул — Да ну нах, всю эту жизнь. И снова, хлопнув дверью, сбежал. Пиздец какой-то. Им в тур скоро выезжать, а он такое мочит. Вечером она его набрала. Трубку взяла Оля. — Даня ужинает. Он не может сейчас разговаривать. А с тобой — не хочет. Совесть надо иметь, Этери Георгиевна, Даниил несвободный человек, в отличие от тебя никому не нужной. Он ужинает в кругу семьи. У Дани есть семья! И это не ты. Услышала? Усекла? Он имеет право на личную жизнь! Отвали от него! Он с тобой больше спать не будет. Хамство было отрезвляющим, как пощечина. По сути, Ольга права. У него есть семья. Она задыхалась от собственных мыслей, от собственных слез. Вечер был теплым, она вышла из дому и просто шла. Куда-то. Куда-нибудь. «У Дани есть семья! И это не ты. Услышала? Усекла?» Шло титром в голове. И этот противный смех на заднем плане. Какой позор. Паутова ей это говорила при каких-то людях, скорее всего и Даня слышал, раз она схватила его телефон. Он его никогда не бросал. Значит точно был рядом. Значит точно слышал, как ее отчитала и унизила Ольга. И… и не то, что позволил ей так с ней общаться, но даже не перезвонил… «У Дани есть семья! И это не ты. Услышала? Усекла?» Поэтому и не перезвонил. Она больше не его семья. Даже по-спортивному Даня больше в ней не заинтересован. Иначе откуда такой злой пофигизм? Когда слезы остановились, она тоже остановилась. Вдохнула-выдохнула. Выпила кофе в какой-то первой встречной кафешке. Кофе на ночь, конечно, криминал. Но… Когда ее вид стал более ли менее адекватным, она набрала Дишу. — Доченька. Родная. Я скоро приеду. Надолго. — Помолчала. Тяжело ей давались эти слова. — Возможно навсегда. У нее тоже есть семья. И она не никому не нужная. Скоро они тоже будут ужинать все вместе, ее семьей. Даня в это время, да и в предыдущий час, когда состоялся разговор Ольги и Этери, спал лицом в тарелке. На следующий день разговор о вечернем разговоре на повестку дня не поднимался. Даня знать не знал о нем. Ольга ему не сказала, что Этери звонила, а входящий стерла. Этери было стыдно, что ее так унизили в его присутствии. Для сохранения статуса кво, хотя бы до ее отъезда, она решила эту тему не поднимать. Актуальность разговора с Даней о его попойках опять уплыла на второй план.