Жизнь засранца

Темной порою, когда вечер уверенно перешел в ночь, под зданием «Хрустального» затормозило такси. Из темной лошадки на четырех колесах вышла лошадка светлая о двух ногах. И поскакала. Планы были следующие: забежать к себе в кабинет, забрать ключи от машинки и от дома, перенести вещи в машину и поехать отдыхать после перелета. Она всегда оставляла машину на рабочей парковке, а ключи в кабинете, когда улетала куда-то. Но планы нарушил свет из окон второго этажа. Первая мысль — забыли выключить. Вторая мысль — есть охрана, которая делает обход, они бы выключили. Третья мысль — фигня какая-то. В окне замелькал силуэт Данечки, он открывал раму и намеревался покурить. Женщина шла по темному коридору и искала черного вшивого и гулящего кота в темной комнате. Под 44 дверью светилось. — Интересные новости! Этери уверенно распахнула помещение тренерской и офигела второй раз за вечер. На полу лежал надувной матрас, на матрасе валялась какая-то серая тряпка, притворявшаяся простынью, на тряпке сидело тело. Небритое и убитое. — Интересные новости! Выпалила самоповтором Этери. Рядом с Глейхом самоповторы становятся органичными. — Ты почему здесь? Ты почему не дома? — Так сложилось… Так случилось… Мужчина взгляда не поднимал. Ему было стыдно. Странное дело — за тот беспредел, что он творил сам, за пьянство, за блядство, за ложь ему было не стыдно. А когда его развели, как лоха — чувство стыда проснулось. *** Когда после сборов он все-таки вернулся домой — надо было хотя бы сменить одежку — родная квартира его встретила новыми замками. Ключи не подошли. Зато подошли с той стороны двери шаркающей походкой тещи и сообщили ему, что живут они хорошо и без него, а он своими поздними приходами и пьянками мешает спать детям. Поэтому, иди-ка ты, Данечка, спатки куда-нибудь подальше. А хочешь вернуться домой в родную кроватку — только через ЗАГС. Маман оказалась принципиальных принципов, ей перед родственниками стыдно, что ее дочь живет во грехе грешном. У них семья порядочная — хочешь жить в семье и пользоваться домашним очагом — приходи. Но женись. Кольцо Оля уже купила. И побрел Даня со спортивной сумкой в одноглазые кутузовские степи. Жилище с комфортной двуспальной кроватью оказалось для него тоже отныне заперто. Их валянием и бесконтрольным кувырканием Оля добилась своего. И теперь у нее две полоски, не в том смысле, что она бобер. А в том смысле, что скоро в большую квартиру пропишется еще один младенец. Аборт ей запретила мама делать. А если Даня будет быковать — приедет тв, снимет, как господин Глейх, ведя семейную жизнь с гражданской женой и кучей родствеников вдруг придумал не признавать собственного ребенка. Это раньше было тяжело что-то доказать: и жили они отдельно и на мероприятиях он ее не светил рядом с собой. Это лето все расставило по своим местам. Вернее даже не лето, а ушлое семейство мариупольских. — Это не мой ребенок! Мало ли с кем ты трахалась все время! — А я, Данечка, специально последних два месяца ни с кем другим не трахалась. Так что твой. Железно твой. Сделаем ДНК-тест при рождении. И пойду я гулять с младенчиком и своей историей по ток-шоу. — В смысле, последних два? — как обычно не на то обратил внимание Даня. Делать неправильный выбор — это просто какой-то его личный талант. *** Он ей вкратце рассказал свою историю появления с ночевками в тренерской. Конечно усеченную. Сильно усеченную. В которой он был героем — он лично сам принял решение отдать свою квартиру для беженцев. А сам, вот аскет благородный, скитается на полу. О том, что окончательная сдача квартиры не была актом доброй воли, а была самой настоящей оккупацией со сменой замков, он умолчал. О диагнозе Паутовой тоже. Дабы ему, Этери узнав правду, не поставила диагноз из набора неприличных слов. Ему не хотелось выглядеть в ее глазах конченым лохом. Ему хотелось быть героем. Он же мужик. О том, что она все равно обо всем узнает, рано или поздно, он так далеко не заглядывал. Этери вначале пыталась пробиться к его разуму. Обложила его трехэтажными аргументами — что в приемной семье есть дети, пропишут — будет трудно выписать. Говорила, что любая благотворительность не должна быть себе в ущерб. И коль хочешь сделать благое дело — сними им жилье и пусть живут отдельно. «Где она была эта Этери со своими советами, когда вся эпопея только начиналась? Реально где?» Вопрошал сам у себя Даниил, забывая, что это был тот исключительный случай, когда он принял решение самостоятельно, не посоветовавшись с Этери. Потом взывала к чувствам — говорила, что скоро ему это надоест, и людям надоест жить у наго на голове, не в своем доме. Человек должен жить на территории, где он может сам хозяйничать, а не в гостях — постоянно спрашивать обо всём разрешения и быть стесненным. Плохо же она знала мариупольских — те не стеснялись. А когда их начал стеснять хозяин — они его просто выставили на улицу. Потом обращалась к чувству прекрасного. Объясняла, что это совсем не прекрасно, что какие-то посторонние люди оскверняют своим присутствием храм любви его родителей, который он боялся даже осквернить ремонтом. И часто обычной уборкой. О том, что это не просто мариупольсаие беженцы, а конкретные такие паутовские то ли родственники то ли соседи, он даже боялся сказать. Подлость с трусостью обычно ходят рядом. В конце-концов Этери плюнула и оставила идейного, дурного и сопротивляющегося разумным доводам Глейха ночевать на полу. Глейх обиделся даже — могла бы и домой позвать. Могла. Но не хотела. Глейх сексуально разнуздан, несдержан и всё-такое. А она опять после прилета и ничего хорошего из этого не выйдет.