Конечная

Чимин вливается так органично вовсю эту тусовку китайскую, что кажется будто он всю жизнь тут. Ему нравится, что эти азиаты какие-то другие. Им больше, гораздо больше, похуй кто что подумает, они громче, ему нравится в этом шуме теряться, нравится в этой толпе под неоновыми огнями до безумия. Они ярче в сто крат, даже в радуге цветов больше, и это так, черт возьми, классно. Чимин теперь тоже весь из себя яркий и громкий. У него волосы огенно-рыжие и тату на всю спину. От него самцовостью на километры вперед разит. Он весь такой из себя. Весь такой головосносящий и пьянящий до одури, что по стенке только от одного вдоха размазывает и хочется, сука, еще и еще. Он танцор в том агентстве самый, блять, лучший. По миру ездит: Нью-Йорк, Вегас, Рио, Буэнос-Айрес, короче он весь штампами отмечен, холодильник весь этими магнитами дурацкими обвешан, но ему все это нравится очень. У него кубки-медали на полках и улыбка до ушей. Чимин находит в Гонконге какого-то Джексона с глазами безумными, огнем горящими. Взгляд такой - свет горит, а дома никого нет. Нет, потому что иначе скучно. Да он не в себе немного, давно, но это лучшее, что с ним когда-либо случалось. У Пака от таких фейерверками стреляющих, внутри расцветает и дышится глубоко и довольно. В легких от таких цветущий апрель ощущается. Джексон музыку пишет и концерты дает такие, что потом еще пару дней в глазах рябит, а в ушах шум стоит, они даже пару треков совместных записали и Чимину это все так круто-ярко-восторженно. Живо. Он живет, по-настоящему, будто коматозил все это время. Чимин дышит глубоко и довольно даже когда к Намджуну повидаться в его Сеульскую берлогу приезжает, даже когда слышит голос до истомы знакомый: "Хен, я пиво принес". Дышит все так же довольно, даже когда пиздецки черные два омута с минуту на него смотрят в упор. - Привет, - говорит первым Чимин, - че за пиво хоть? И просто из рук охуевшего Гука забирает пакет и порывшись достает бутылку, отхлебывает и чокается с ним воображаемо. В воздухе разряды 220, дышать тяжело, всем кроме Чимина, Чонгуку тяжелее всех по легким перегонять кислород дается, он рыжего глазами насилует, интересно же, сука. Они вечером все фильм какой-то артхаусный смотрят, бесячему Тэхену бы понравилось, как он там, Пак не спрашивает - неинтересно нихуя, раньше - было бы да, до жути, ревностно до разъедающих внутренностей. Чон наверное с этим чудаком мутит, и как же, блять, классно ощущать, что тебе похуй, абсолютно. - Ты изменился. Очень. - Тихо говорит Гук ибо Намджуна срубило еще на первой половине фильма и он на чиминовском плече тому на ухо похрапывает и слюни пускает. Чимин не отвечает, а что на такое отвечать? Очевидно же и так все. Они молча досматривают фильм не проронив ни слова. И честно, Пак благодарен за то, что тот больше рот не открывает. Им не о чем разговаривать и пустоту эту заполнять тоже нечем, да и надо ли, пропасть ведь не заполнишь. А между ними даже не пропасть, между ними гребаный Гранд Каньон. Чимин думает, что лучше и быть не могло.