Застывшие в янтаре

***

      Все люди тянутся к чему-то: к неугасающей славе, к золоту и роскоши, к бесконечному богатству и запретным, недоступным знаниям. Они тянутся к свободе. К неиссякаемой вечности моментов. К признанию Богов. И это нормально для людей, это естественно для их жадной человеческой сущности. Однако Куникузуши не человек — он самое первое творение Вельзевул, неудачное и позабытое; кукла, выброшенная на волю. Кукла, так и не обретшая сердце. Кукла, желающая расплаты.       И он хочет видеть мир прямо на своих ладонях — удивительно мизерный, хотя некогда казавшийся огромным и пугающим. Тогда он был жалок, жалок и слаб, как жалка и слаба бывает мелкая дворняга, осиротевше глядящая на каждого прохожего в поисках приюта. В надежде обрести дом, смотрящая на проходящих мимо.       Бездомной псине хватило трёх предательств, чтобы понять, как отвратительно глупа она была.       Куникузуши не человек, но его безмерно влечёт к себе свет. Бьющий в глаза, ослепляющий свет солнечных лучей — каждый раз он почти тянет к нему руки, однако после сразу же их одёргивает: он уже тянулся к Солнцу около трёх раз, и все три раза его чуть не сожгло заживо.       Когда-то Куникузуши тоже мечтал стать светилом небес... До того, как выучил, что небеса — не более, чем ложь. Как и весь их мир — порочный и гнилой, спрограммированный Селестией для манипуляций над хрупкими жизнями смертных.       Вся жизнь — это театр, и Куникузуши не может найти в нём своё место. Он точно знает только то, что не желает быть куклой, управляемой через нитки.       И пусть Куникузуши не пёс, но всё равно мечтает о доме. Не о землях вечности, покрытых лепестками вишнь, и не о холодном, мрачном подземелье бесконечных грёз. О доме. Настоящем и родном, тёплом и светлом. Как та деревня, как та изба...       Как Эмбер.       Эмбер, Эмбер, Эмбер... Он ненавидит это имя за то, как сладко оно ощущается на его языке. Ненавидит то, как часто оно звучит в его голове, презирает то, как часто оно покидает его рот.       Скверное, очень скверное имя. Как проклятие, как болезнь, как яд. И сама Эмбер тоже скверная. Настолько же скверная, насколько скверны солнце и его лучи. Ослепляющая. Обжигающая. Манящая.       И к ней он почему-то не может перестать тянуть руки.       Он касается её атласной кожи осторожно, едва проводя по ней кончиками пальцев в каком-то немом, подсознательном страхе вновь получить ожог.       — Я думала, мы драться собирались, — её голос вырывает его из лёгкого транса. Она хмурит брови, глядит на него упрямо и в глазах её совсем не плещется страх: они горят костром, готовым в любую секунду пожаром обратиться на дикий лес. — Или великий и непобедимый предвестник Скарамуш боится проиграть какой-то болванке рыцарей?       Он знает, что она лишь бахвалится, но всё равно с неприятным чувством отстраняется.       — Кажется, за все наши встречи ты так и не осознала, с кем имеешь дело, — отчеканивает он обманчиво спокойным тоном. На кончиках его пальцев покалывают оставшиеся искры её пламени, и он будто бы слышит их тихий, умиротворённый треск. — «Скарамуш», «Сказитель»... Вскоре все эти имена не будут иметь значения. Я стану Архонтом, и ты, как и многие другие, будешь шептать мне свои сладкие молитвы.       Он сдерживает соблазн вновь дотронуться её, однако лицо его всё ещё застывает в опасной от неё близости. Эмбер смотрит в ответ очень пристально, но не произносит ни слова. Взгляд её кажется слегка растерянным и напуганным, и от этого у него что-то колет в груди.       Это чувство заставляет его хотеть что-нибудь разрушить.       — Что, боишься? — издевательским полушёпотом произносит он прямо ей на ухо. — Не беспокойся, я тебя пожалею, если ты здорово раскаишься.       Усмешка касается его губ, его губы — слегка касаются её мочки почти случайно, почти намеренно, и часть его ненавидит себя за это.       Она резко вздрагивает, выдыхая от неожиданности, будто бы вдруг проснувшись ото сна.       — Тем не менее, ты ещё не бог, — прочищая горло и пытаясь выравнить голос, говорит Эмбер решительно. — Как тогда мне к тебе обращаться?       Он приподнимает бровь, слегка сбитый с толку подобным вопросом.       Как к нему обращаться? К чему это?       В любом случае, ни он, ни его мать и её дорогая подруга, не помнят, как его назвали впервые... И тогда им было придумано своё, полностью новое имя. Но даже оно не может передать всего того, кем он является на самом деле. А кем он, собственно, является?       Все эти долгие, философские думы ужасно его раздражают, потому что вызывают в нём что-то омерзительно жалкое. Потому что пробуждают что-то, казалось бы, давным-давно утерянное. Потому что все знают, что Скарамуш — это действия. Все знают, что Скарамуш — это острые лезвия клинков и электрический ток, бегущий по венам. Скарамуш — это милая улыбка, за которой прячется яд. Это сумасшедший смех, эхом раздающийся в голове перед мучительной смертью.       Но что такое он? Кто он такой?       — Куникузуши, — его ответ звучит до безобразия равнодушно, а глаза заметно холодеют. — Пока можешь обойтись этим обращением. Всяко лучше, чем «Скарамуш», — он хмыкает насмешливо, хотя не чувствует ничего: ни желчи, ни высокомерия. Одну только пустоту вместо сердца. — У меня нет никакого желания быть связанным с этими идиотами. «Предвестники», «самые сильнейшие солдаты её Величества»... А по факту просто цирк уродцев. Очередные пешки в руках очередного божества.       Последняя его фраза вся пронизана презрением, которое всегда пугает простых людей и его подчинённых до крупной дрожи, однако Эмбер лишь громко фыркает, будто бы он только что произнёс что-то невероятно смешное. Куникузуши обращает на неё заинтересованный взор, хотя вовсе не хочет казаться вовлечённым.       — Ты о себе очень высокого мнения, — её улыбка — дразнящая, игривая — творит с ним неведомые вещи, и он пропускает её издёвку мимо ушей, задерживаясь пристальным взором на её губах. Если окрасить их в яркий кровавый цвет... Зрелище выйдет действительно захватывающее. Достойное того, чтобы быть написанным самыми талантливыми художниками Тейвата. И мысль эта ему противна, но он не может искоренить её полностью — что-то в его подсознании находит её такой же привлекательной, как и отвратительной. — Куникузуши... — она произносит его имя и вовсе не звучит враждебно. Даже наоборот несколько... Мягко. И это сводит его с ума, это морочит ему голову, и он ненавидит её лишь сильнее за то, что она так путает его мысли. За то, что она играется с его разумом, как котёнок с клубком. — Кажется, драка не то, чего ты жаждешь, — словно бы только сейчас вспомнив про их положение и статус, Эмбер вновь супит брови, но совсем не выглядит убедительно в своём актёрстве.       «Бедняга ещё не готова к главной роли», — проносится в его голове с некой нежной глумливостью, и эта нежность, спрятанная за издёвкой, до одури его пугает.       Вслух Куникузуши лишь громко, театрально смеётся.       Весь мир — это сцена, и он в ней пока лишь актёр.       — Что ж, ты удивительно поумнела с нашей последней встречи, — язвит он притворно хвалебным тоном, словно бы действительно делает ей комплимент. Эмбер вновь дёргается, отводит взгляд, и это не уходит от его цепких глаз. Что-то в нём мрачнеет, бесится, но он продолжает бросать колкости, как свою единственную защиту. Защиту... Только вот от чего ему защищаться? От крошечной смертной девочки с большими, доверчивыми глазами? Или же...       Следующие слова его звучат особенно ядовито:       — О, не обижайся. С моей стороны это довольно неплохая похвала.       Она поджимает губы и лицо её принимает задумчивый вид. Эмбер явно что-то анализирует, и Куникузуши это будто бы веселит.       — Не копайся в своих недостатках, крольчиха. Мыслительный процесс тебе не...       — Куникузуши, — перебивает она его тут же, кажется, даже толком не вслушиваясь в почти начавшуюся злодейскую речь. — Скажи, чего ты хочешь?       Он хмурится, вновь теряясь в хаотичном ходе её мыслей.       Это такая стратегия — без конца вводить его в ступор? Потому что, к его несчастью, у неё пока отлично выходит.       — Я... Мне кажется, ты вовсе меня не презираешь, — тихо, несколько робко продолжает она и опускает глаза.       И что-то обухом бьёт его по голове.       Куникузуши прижимает её запястья к стене, сжимая их с излишней грубостью, вырывая из неё едва слышное шипение, но полностью игнорируя этот звук.       Она не особенная. Такая же, как и все другие смертные. Он не обязан относится к ней мягче или как-то выделять её. Эмбер не особенная. Всего лишь подружка Путешественника, упрямая и наглая, не знающая своего места, постоянно сочувствующая каждому живому существу... С горящими глазами, с обжигающими способностями и прикосновениями, с сияющей улыбкой, она каждый раз взрывает барьеры, которые он выстраивал столько лет.       И он ненавидит её. Ненавидит и говорит ей об этом вслух.       — Тем не менее, ты довольно часто ко мне навещаешься, — бормочет она, заглядывая ему в лицо решительным, несколько пытливым взглядом. Прежде, чем он успевает что-то сказать, Эмбер осторожно, лишь на долю секунды касается его губ своими.       Ему кажется, будто бы их сильно бьёт электричеством. Его губы жжёт, когда Эмбер отстраняется, и он ненавидит огонёк желания, вспыхнувший в нём в этот момент. Жадная, чёрная бездна, разрастающаяся в его груди жаждет большего. Куникузуши едва сдерживает свой рвущийся наружу порыв последовать этой жажде и поцеловать её ещё раз, но сильнее, глубже, грубее. До побелевших пальцев на его плечах и распухших губ. До тихого скулежа с её стороны, до того, пока кислород в их лёгких не исчезнет окончательно. До того, пока они не сольются и не превратятся в единое целое.       Тихий, истеричный смешок покидает его рот, и он слегка перекрывает его ладонью, выпуская из плена её запястье.       — За кого ты себя принимаешь?       Смешно, учитывая, что Куникузуши и сам не знает, за кого он её принимает.       Эмбер вновь задумывается, и он не надеется получить какой-либо внятный ответ. Может, она воспользуется ситуацией, ударит его и сбежит. А может...       Теплые пальцы едва ощутимо касаются его щеки, обводят скулы и останавливаются прямо у кончика губ. Куникузуши замирает, и дыхание его будто бы замирает вместе с ним. Весь мир для него сужается до Эмбер, её нежных рук и светлого, мягкого, медового взгляда. Она улыбается, показывая неглубокие ямочки, а он тает, тает и презирает себя за это: за слабость, за такую отвратительную человечность. За то, что снова становится голодной до любви, дешёвой бродягой, когда она рядом.       — Ну-ну, не смотри так! — отвечает на его отчаянный взгляд Эмбер и отчего-то тихо посмеивается. — Всё не настолько плохо. Я, конечно, не так особенна, как Итэр, но всё же...       — Не говори о нём сейчас, — морозно жгучим тоном отвечает Куникузуши, дотрагиваясь её свободной руки своею. Имя, произнесённое ей, заставляет его кровь в венах бурлить. Насколько они близки, что она зовёт его по имени так обыденно? Ярость бьёт его по мозгам: голова ощущается тяжёлой; он не может думать ясно, и оттого говорит те вещи, которые никогда бы не сказал будучи в сознании: — Ты спрашивала о том, чего я хочу? — он пытается заставить себя звучать резко и грубо, но со рта его выходит лишь хриплый полушёпот. Она вся обращается во внимание и медленно, но уверенно кивает. — Я хочу тебя.       Вот и всё.       Слова, что он не мог произнести столь давно, слова, что он так боялся сказать даже самому себе, теперь срываются с его языка удивительно легко, будто что-то само собой разумеющееся. Они становятся его отправной точкой, его концом, но он почему-то не ощущает сожаления.       Эмбер кажется удивлённой, но лишь немного. Она улыбается чуть шире и смущённей, и щёки её покрываются нежной, розовой пыльцой. У Куникузуши захватывает дух и теряются слова от её красоты, и он натягивает шляпу пониже, чтобы она не увидела его мерзкого восхищения.       — Значит ли это, что ты присоединишься к нам? — интересуется Эмбер с какой-то чётко уловимой надеждой, и глаза её сверкают чистым, по-детски невинным блеском.       Куникузуши громко фыркает.       — Я не присоединюсь к Путешественнику даже при угрозе смерти.       Разочарование заставляет её взгляд слегка потускнеть, но улыбка всё ещё украшает её лицо. Куникузуши тяжело вздыхает.       Он не собирается утешать её сладкой ложью. Его план превратится в явь, и он станет Богом этого мира. Куникузуши ни за что не откажется от своей изначальной цели. Однако... Это вовсе не значит, что он не может её слегка приукрасить.       — Согласна ли ты... — тихо, удивительно неуверенно для себя начинает он, и тут же ощущает, как его окатывает волна презрения к самому себе. Какой же он до безобразия жалкий.       Эмбер, снова окунувшаяся в глубь моря своих мыслей, вновь обращает на него свой заинтригованный взор. Куникузуши прочищает горло, натягивает свой высокомерный фасад, и повторяет, будто бы начиная всё с чистого листа: — Я спросил, будешь ли ты править этим миром со мной?       Прерывая резко воцарившуюся тишину, неловкое, гробовое молчание, она смеётся в ответ, притягивает его к себе ближе за шею, и он смущённо отводит взгляд, хмуря брови.       — Только после того, как ты меня поцелуешь.       Эмбер совсем не воспринимает его слова всерьёз, понимает он с раздражением. Но ни раздражение, ни оставшийся в душе некий осадок не останавливают его от выполнения её условия. Куникузуши докажет ей всё потом: когда раздавит маленький и грязный, не заслуживающий существования мир в своих ладонях, и она, напевающая свой энергичный мотив, пока вплетает алую ленту в волосы, будет весело наблюдать за взрывом галактик, а он — за ней. И не будет больше во вселенной ни одного бога, способного нарушить их идиллию. Останутся только они вдвоём... Как и должно быть.       Её губы, мягкие, податливые, раскрываются, чтобы впустить его язык. Он сжимает руками её плечи, углубляя поцелуй, и с каждой секундой становится лишь более жадным. Поглощённый ненасытностью, охваченный жаром и жаждой, Куникузуши кусает её губы, всё сильнее терзая их, и ладонью касаясь чувствительной кожи шеи.       Она тонкая, тонкая и хрупкая, и, Куникузуши уверен, что сожми он пальцы чуть сильнее — и он бы услышал характерный ломающимся костям хруст. Может, если поступить так... Если выбить из её лёгких весь кислород, если поселить смерть в её тело, то жить станет легче? Никто больше не будет докучать ему одним лишь своим существованием. Он больше не увидит её улыбки, не услышит моралистских упрёков и её смех, божественной мелодией разлетающийся по пространству, пока он издалека наблюдает за их общением с Путешественником.       Мысль об этом пронзает что-то внутри — в его голове, в его груди, в его теле, и всё внутреннее в нём резко опять становится пустым и разрушенным.       Куникузуши ненавидит то, как быстро привязывается.       Кончики её пальцев дотрагиваются до задней части его шеи — той, где выжжено ненавистное, презираемое всем его сознанием клеймо. Болезненное напоминание о его происхождении.       «Райдэн».       Он тоже Райдэн. Был когда-то.       Первая его реакция — отбросить руку, прошипеть, прорычать, оскалить зубы, подобно дикому, обозлённому, раненному зверю, однако Эмбер, будто успокаивая, словно бы храня вместе с ним его тайну, осторожно, удивительно ласково поглаживает заклеймённое место. И его так позорно, так по-жалкому ведёт.       Он выдыхает громко, прикрывая глаза и прижимаясь лицом к выемке на её шее, носом вдыхая лёгкий аромат её тела. Она вздрагивает, тихий вздох срывается с её губ, и, издав небольшой неловкий смешок, Эмбер бормочет:       — Совсем как котик.       Сравнивать многолетнее и могучее божественное создание с простым котом? Очаровательно глупо и даже несколько оскорбительно, и в отместку Куникузуши кусает её кожу, краем уха ловя изданный ею шумный стон. Он отстраняется, разглядывая следы своих зубов на этом бледном, незапятнанном холсте... И тяжёлое, жгучее осознание бьёт его по мозгам.       Ему очень сильно хочется украсить этот холст своими мазками. Окутать чужое тело собой, своим запахом, своим электричеством, чтобы каждый, в особенности Путешественник, видел и чувствовал, чья она, кому она на самом деле принадлежит.       Неважно, кто встретил её раньше, потому что сейчас она с ним. Со своим врагом, а не другом. Со злодеем, а не героем. С Богом, а не жалким смертным.       Куникузуши проводит языком по укусу, чертит губами невидимый след, доходя до шеи и смакуя рваный вздох, что издаёт Эмбер, короткими своими ногтями впиваясь в его спину, сминая ткань его одежды. Он усмехается, засасывает тонкую кожу, и с замиранием в груди, словно пленённый, наблюдает за тем, как расцветает на белоснежном полотне алый бутон. Глаза его темнеют, когда он одними кончиками пальцев дотрагивается поставленного засоса, и что-то в нём щёлкает.       Куникузуши теряет момент, когда ему срывает крышу, когда он безудержно покрывает своими отметинами её шею и плечи, впитывая её звуки, подобно тряпке, поглощающей воду. Что-то бурлит под кожей, прямо в его венах, и он не может прекратить. Её пальцы, теперь путающиеся в его волосах, и тихий скулёж, что покидает манящие губы, дурманят его разум. Рука Куникузуши опускается ниже, касается края шорт, просовывая под него большой палец и чуть дразня кожу бёдер лёгкими поглаживаниями. Эмбер вздрагивает, слегка выгибаясь в спине.       — К-Куни, погоди, — её голос, дрожащий и сладкий, зовущий его так до тошноты ласково, заставляет его чувствовать себя безумным. Никто никогда не звал его ласково, никто и никогда не говорил ему ласковых слов, и он думал, так наивно полагал, что не нуждается в них... А теперь он готов развалиться в руках смертной лишь за то, как она нежна с ним. Это его злит. Он это ненавидит. Так ненавидит свою уязвимость, так ненавидит свою создательницу за то, во что она его превратила, так сильно ненавидит это всё, что аж почти вновь становится той новорожденной плаксой — слишком слабой для предназначенного ей сердца, слишком ничтожной пешкой даже для собственной матери. Он почти вновь становится позором семьи.       Ещё давно Куникузуши решил, что только месть и гнев должны течь в его венах. Никак не жалкая, опустошающая печаль, что ядом расходится по всему его кукольному телу сейчас.       — Тебе не пришлось по вкусу прозвище?       Эмбер спрашивает, и в тоне её смешинки, а в глазах — беспокойство, и Куникузуши не знает, как на это реагировать. Она же, заметив, что шутка не сработала, тихо вздыхает и осторожно прижимает его к своей груди.       Её тепло и вкусный запах успокаивают... Однако это не значит, что данное действие не унизительно для будущего бога.       — Мне не нужна твоя жалость, — говорит он злобно, впрочем, совсем не сопротивляясь, даже когда она начинает гладить его по волосам. Его раздражает собственное бездействие, но её касания — мягкие, заставляющие его чувствовать себя не только производственной ошибкой — ужасно нравятся его телу, и он впервые едва ли способен ему противиться.       — Это и не жалость, — невозмутимо отвечает она. — Просто поддержка.       — Врагу? — саркастично усмехается Куникузуши, даже не зная толком, зачем он её провоцирует.       Эмбер хмурится, и огонь в её глазах вновь пылает очень ярко.       Может быть, он просто пироман.       — Эй, если ты не заметил, мы пару секунд назад целовались! — она злится, злится, и ему нравится видеть её такой: живой, яркой, пылающей, подобно солнцу... Нет, всё в корне неверно. Это солнце подобно ей: ведь оно не более, чем часть небесной иллюзии, а Эмбер — настоящая: истинно жаркая, как земли Натлана, и зной сумерских пустынь; сладкая, как тысяча цветков-сахарков и нежная, как лепестки сакуры. Она настоящая, даже если порой чересчур походит на лихорадочный сон. — И ты мне вообще столько меток понаставил! У-ух, как же теперь это всё скрыть? — Эмбер ноет и берётся за шею, прикрывая её ладонью, но даже так она не может прикрыть и половины тех отметин, что оставил на ней Куникузуши.       Он довольно усмехается, отстраняясь и вновь разглядывая своё творение. Иррациональная гордость теплится за его грудной клеткой, и он бы очень сильно хотел бы её сейчас себе вспороть, чтобы вытащить наружу это отвратное чувство и больше никогда его не испытывать.       — Не скрывай, позволь остальным видеть. Может хоть так они поймут, что ты занята, и прекратят к тебе клеиться, — он заметно мрачнеет, вспоминая взгляды, всегда устремлённые на Эмбер: похотливые, желающие обладать ею... Каждый раз приводящие его в бешенство. — И не думай, что я закончил.       Она фыркает, закатывая глаза, но щёки её покрывает румянец.       — Это я с тобой не закончила, — Эмбер в смущении отводит взгляд, но, сводя брови к переносице, будто бы что-то для себя решив, вновь возвращает его Куникузуши таким, каким он привык его видеть: до безумия упрямым, горящим лесным пожаром... И Куникузуши к своему ужасу понимает, что в языках этого пламени он с радостью готов сгореть.       Сначала она кончиками пальцев трогает его очень нерешительно, но, сделав глубокие вдох и выдох, игнорируя весёлый смешок с его стороны, Эмбер вновь касается задней части его шеи, надавливая на метку принадлежности Райдэн, снова поглаживая её, слегка проходясь по ней ногтями. Куникузуши тихо стонет, тело его дрожит, и он невольно опускает ниже голову. Она ласково целует его лоб, в попытке успокоить бормочет ему глупые, добрые слова, хотя и сама заметно нервничает, и это сводит его с ума, всё ближе подводит к краю здравый смысл, готовясь сбросить его вниз прямо в пучину безумства и отчаяния. Если бы она только не была такой...       Другой рукой Эмбер залезает под резинку его свободных шорт, и он вздрагивает от ощущения её тёплых рук в нижней части своего живота.       Разум Куникузуши, твердящий о презренном покорстве, мутнеет, стоит ей пойти дальше, подцепить край белья и провести пальцем по налитой кровью головке. На ней уже выступили капли эякулята, и он, до этого будто бы не замечавший своего возбуждения, больше не может закрывать глаза на мучительную пульсацию, охватившую его член. Эмбер размазывает естественную смазку, и, удивительно ярко, до смешного невинно для их ситуации улыбаясь, вновь целует его.       Ощущение её губ на своих и греховные прикосновения её пальцев, тянущихся к основанию, окольцовывающих его половой орган и рука, зарывшаяся в волосы на его затылке, слегка тянущая за пряди, наводящая на его голове беспорядок — всё это мелкими искрами электричества проходится по его телу, в глазах вызывая рябь. Шляпа его уже давно валяется на земле, и ему впервые настолько на неё наплевать.       Куникузуши жарко, жарко и сухо; он чувствует себя так, будто возвышается в Селестию и погружается в глубины Бездны одновременно.       Агрессивно кусая губы Эмбер, с пылкой жадностью вылизывая её рот, прижимая её вплотную к стене, он толкается в её руку с тихим рычанием и не самыми сдержанными стонами. Куникузуши ненавидит её, он правда ненавидит: до помутнения рассудка презирает её янтарный взор, в котором он так бесконечно вязнет, ощущая себя тупым насекомым, случайно попавшим в ещё не застывшую смолу; презирает её ясную, ослепляющую его каждый раз своим светом улыбку, с которой она встречает каждое живое в мире существо; презирает её пламень, к которой он так отчаянно, вопреки всему, тянет руки. Тянет... Его к ней тянет, и это он в себе ней тоже презирает.       Ведь Эмбер — солнце, что обязательно его сожжёт, стоит ему оказаться ближе, а он всего лишь глупый, непослушный пёс, желающий дотронуться до живого огня своими сломанными лапами. Тянущийся к солнцу бродяга, персона нон-грата в своём же собственном доме. Что ему терять?       Он чувствует, как близок, и вновь припадает губами к её выемке между плечом и шеей, опаляя дыханием и без того покрасневшую кожу — не только Эмбер из них двоих умеет обжигать.       Движения её руки быстрые и хаотичные, но всё ещё невероятно осторожные. Она целует его мочку уха, слегка прикусывая, и ногтями пальцев, что свободно бродят по его затылку, впивается в инадзумское клеймо, вырывая из его рта шумный, дрожащий стон, сочетающий в себе гремучую смесь боли и удовольствия.       У Куникузуши кружит голову, и ему несколько противно от того, насколько ему хорошо.       — Ты хорошо держишься, — неловко бормочет Эмбер, всё ещё ощущая смущение. Он поднимает свой взгляд, чтобы увидеть робкий и запыханный румянец на её щеках, и почти злобно смеётся с её попыток начать разговор в такой неподходящий момент, однако... — Умница.       Похвала ударяет ему прямо в голову, проникает под кожу, заставляя всё внутри него кипеть, и это становится его концом. Он зубами впивается Эмбер в плечо, чтобы заглушить последний жалкий звук, что покинет его рот. Ладони Куникузуши сжимают её бёдра с неистовой силой, и она издаёт тихий писк.       — Тише, тише, Куни, — рваным полушёпотом произносит Эмбер, гладя его волосы, прижимая его к груди так же, как делала незадолго до этого. — Ты молодец.       И он изливается в её ладонь с самым позорным всхлипом, который когда-либо вырывался из его горла.       Тяжело дыша, Эмбер вновь озаряет его свой ослепительной улыбкой, чистой рукой копаясь в набедренной сумке.       — Не беспокойся, у меня есть салфетки!       И Куникузуши с тяжёлым вздохом, ничего не объясняя, падает на колени. Вздрогнув, она начинает обеспокоенно кружить вокруг него, подобно курице-наседке, всё расспрашивая о состоянии, однако он продолжает сохранять тишину, пока вдруг не говорит:       — Я отомщу тебе.       Эмбер, сначала несколько растерянная, поднимает уголки губ в широкой, игривой улыбке.       — Буду ждать с нетерпением!       И её мелодичный смех эхом раздаётся в его ушах. Дурная, вновь не воспринимает его угрозы всерьёз.       Куникузуши опускает взгляд на свои ладони, а после прикрывает глаза.       Впервые тянущийся к солнцу пёс не был сожжен.