salut

Саша принял решение и ушёл. Ни следа. Пьер проводит ладонью по полке, где стояли книги, привезённые им в один из приездов. Пусто. В шкафу тоже. Пусто. Забрал свои рубашки и брюки. И в груди Пьера, кажется, тоже пусто. Он не слышит стука сердца. Он садится на диван напротив телевизора, смотрит с пару минут, а в голове слышно одно: хлопок закрывающейся двери. Ставит локти на колени, пальцы запускает в волосы, наклонив слегка голову, рвёт тёмные пряди. Саша ушёл. Как может такое статься? Как, объясните? Что опять Пьер сделал не так. Он рвёт волосы в исступлении, причёска ни к чёрту. Сжимает зубы до скрежета, а глаза уже блестят слезами. Как так получилось. Чёрт возьми, как. Всё ведь было хорошо. Пьер вернулся с ведёрками мороженого, надеясь на просмотр фильмов в обнимку, и застыл, глядя на торопливо собирающегося Сашу. Пьер сглатывает, руки задрожали, но он цепко хватается пальцами за ведёрки, чтобы не уронить и не обнаружить своего присутствия. Просто смотрит на то, как Саша вытаскивает одежду из шкафа и бросает в чемодан — явно спешит, иначе бы положил аккуратными стопками. Потом книги, зубная щётка, духи… — Саша? Пьер вздрагивает, слыша свой голос. Он до ужаса неузнаваем: хрипл, будто Пьер всю ночь кричал от боли, страшен своим больным звучанием. И тих. Как шелест осенней листвы. Саша оборачивается, смотрит на Пьера равнодушно, а потом вдруг всхлипывает, а по щекам текут слёзы. Он подходит к Пьеру и обнимает его за шею, отчего Пьер роняет злополучное мороженое, и громкий грохот на время рассеивает гнетущую атмосферу. — Пьер, — Саша обнимает крепко, но совсем не так, как раньше: не боится отпустить. Пьер, непонимающе глядя ему за спину, осторожно обнимает его в ответ, обвивая руками талию, прижимается ближе, почему-то зная, что эти объятия — прощальные. — Саша, — Пьер смотрит на него, когда он отстраняется и, сняв руки с шеи Пьера, смотрит виновато, со слезами на глазах и со странной улыбкой на губах. — Саша, объясни, что происходит. Пьеру не хочется это спрашивать, он ведь уже всё понял, не тупой. Но так тепла надежда где-то там, на дне его синих глаз, что всё происходящее — очень несмешной розыгрыш. Так хочется разувериться в своих догадках. — Пьер, я… — Саша замялся, отводит взгляд, смотрит теперь куда-то на носки своих туфель, заправляет прядь за ухо. — Я… ухожу. «Мир рассыпается на осколки» — так, кажется, говорят и пишут, да? Что ж, люди иногда бывают правы. Пьеру действительно кажется, что мир разбивается подобно старому зеркалу, и Саша расплывается в этих осколках. Он чувствует, как ноги задрожали и не держат, отчего чуть не падает, но Саша подхватывает его и переводит на диван в гостиной. Сажает его и садится с ним рядом, держа его правую руку в своей. — Что… происходит? — Пьер чувствует, как еле выговаривает слова, в горле пересохло, да и хочется прокашляться. — Прости меня, Пьер. Я не могу больше обманывать тебя и себя и вообще… — Саша поглаживает костяшки пальцев Пьера, опять по-странному улыбаясь и не глядя Пьеру в лицо. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. Но тогда какого чёрта происходит?! Объясни, Александр! — Пьер выдёргивает руки из пальцев Саши и вскакивает на ноги. Смотрит с озлоблением, краснеет от волнения и непонимания. — Что произошло, пока меня не было?! — Пьер, выслушай меня. Пожалуйста, — Саша тоже поднимается, меняется в лице, теперь смотрит холодно, по крайней мере, старается придать такое выражение своему лицу, но получается не очень убедительно. — Хорошо, говори. Я весь внимание, — скрестив руки на груди, хмыкает Пьер, подсознательно приготовившись к тому, что сейчас ему распорят грудную клетку и вынут сердце. — Я… я не хочу больше тебе лгать, — Саша заламывает пальцы рук, стараясь не смотреть на Пьера. — Я люблю тебя, да, но… — Но больше ты, конечно, любишь Московского, — Пьер доканчивает мысль, неожиданно для самого себя прочтя её в серых глазах, которыми так восторгался. Он опускает руки и смотрит печально на Сашу, ощущая, как горло душит слезами. — Поэтому ты уходишь? К нему, да? — Пьер… — Что Пьер? Что, merde, Пьер?! — Пьер вновь краснеет, злясь больше не на Сашу, а на себя, хотя и на Сашу, конечно же, стоит злиться. Он берёт какую-то вазу с комода справа и кричит, держа её в руках. — Значит, я не смог, да?! Я не смог тебя удовлетворить?! То есть, вполне нормально говорить, что любишь, буквально сранных двадцать минут назад, а сейчас — сообщать, что уходишь?! — он, чтобы не покалечить никого, с ещё большей злобой бросает на пол вазу, отчего та разбивается, что его несколько утихомиривает. Тишина длится пять минут. — Пьер, прости… — Саша старается что-то сказать дрожащими губами, на глазах слёзы, но Пьер уже знает, что он там хочет сказать. — Я любил тебя, — он говорит резко тихо, что контрастирует с его громким криком недавно. — А ты… — он смотрит бессмысленными глазами на осколки стеклянной вазы, наклоняется и поднимает один из них. — А ты превратил моё сердце вот в эти осколки, — он протягивает руку с осколком, зажатым меж пальцев, кровь обагряет костяшки, но ему плевать. — Пьер, пожалуйста… — Я люблю тебя до сих пор, пока ещё живы хотя бы мои осколки, — осколок врезается в плоть, кровь течёт с пальцев на пол, пачкая его. А Пьер смотрит пронзительными синими глазами в Сашино лицо, стараясь понять его. Понять, зачем он это делает. — Но… — Пьер молчит немного, но потом договаривает. — Если ты сейчас уйдёшь, то больше никогда не возвращайся. Я… не смогу терпеть запах Московского, учти, — Пьер кидает осколок, и тот летит, врезаясь в слух громким треском. Пьер оборачивается и быстро уходит куда-то, в одну из комнат. Саша останавливает его криком: — Ты отпускаешь меня? Пьер застывает. Думает мучительно. Он знает, что будет жалеть об этом после, но отойти от своих принципов — уважение решения другого человека и его личного пространства — не стóит в хлам убитого сердца. Ну и что, что потом он проведёт ночь с бутылками в обнимку? А не с ним, как хотел. — Да. Я... слишком люблю тебя, чтобы мешать твоему счастью, — он поворачивает голову и смотрит с какой-то до боли печальной усмешкой. — Даже если оно с другим. Уйти-то он смог, но оставаться в пустой квартире, до сих пор хранившей его аромат, было не просто тоскливо, а душераздирающе. В буквальном, кажется, смысле. Поэтому Пьер поднимает телефон с пола, набирает номер Лучиано, молясь богам, чтобы он не был занят, и через минуту бодрый голос по-итальянски откликается: — Лучиано Тибро к вашим услугам. — Amie, привет, — Пьер ужасается тому, насколько убитым слышится его собственный голос. Этому же ужасается его друг по ту сторону экрана. — Dio mio, что с тобой, Пьер?! Ты звучишь так, будто рыдал неделю! — он незамедлительно выражает свои чувства. — Я всё расскажу, если ты согласишься встретиться сегодня в нашем баре. Часов в восемь. Я хочу напиться вхламину, — коротко отвечает Пьер. — Да, конечно, я буду там, — голос Лучиано встревоженный, Пьер грустно улыбается. — Спасибо, друг. Пьер убирает телефон в карман брюк и поднимается, осматривая комнату на масштабы разрушений. Придётся вызвать не просто клининг… Занавески сорваны с гардин, пол усыпан фруктами и конфетами или что там ещё было, в маленьких вазочках на кофейном столике, они, кстати, тоже разбились, а кофейный столик перевёрнут. Вазы, стоявшие на комоде, смешали свои останки с мелкими осколочками, комод изуродован ударами, а костяшки пальцев Пьера в крови. Рубашка тоже, впрочем, в крови, надо, наверное, поменять. Кольцо? — Diable… Пьер проходит к телевизору, до которого его кулаки не добрались, к счастью. На столике, на котором он установлен, Пьер замечает то самое, красивое серебряное кольцо, в цвет Сашиных глаз, непонятно когда он успел его оставить. Берёт его и рассматривает так, будто впервые видит. — Кольцо… Он надевает его к себе на палец, жмёт слегка — для Саши ведь делалось, для его тонких длинных пальчиков, Пьер до сих пор помнит эти пальцы, чьи костяшки он любил целовать… Это становится последней каплей. Пьер падает на колени перед столиком с телевизором и поначалу тихо плачет, не сводя глаз с кольца на своём пальце. С каждой минутой, как он смотрит, ему становится хуже переносить это, ему хочется думать, что он никогда и не знакомился с этим очаровательным русским принцем, ещё тогда, в конце девятнадцатого века… Как же он хочет вернуть себе то отношение к Саше, что было у него в девятнадцатом столетии. Рыдания сотрясают глотку, слёзы текут по щекам, и Пьер чувствует себя просто преданным. Неужели он оказался хуже Московского? Какого чёрта вообще так произошло?! Что не хватало Саше?! Почему он до сих пор его любит… Пьер ведь не причинял ему боли. Физической точно никогда, он бы себя возненавидел, если бы причинил. Пьер просто любил его, со своей европейской учтивостью, так, как он только может любить. Не держа в объятиях, когда он ушёл. Может, именно это и нужно было Саше? Он хотел, чтобы его не отпускали? Но Пьер ведь так не может. Он ведь по-иному себя воспитал, нежели эти русские воплощения. Он ведь не может удерживать человека, не желающего с ним быть. Он ведь просто даёт свободу, которую заслуживает каждый. А казалось, что у них безупречный союз… Пьер вытирает лицо полотенцем, смотрит в зеркало в ванной. Красные глаза, красное лицо, взъерошенные донельзя волосы. Прекрасный вид, ничего не скажешь. Замазывает тональником мешки под глазами, расчёсывает спутанный шёлк, как может. Кулон. Кулон, который Саша однажды ему подарил. В виде сердца. По-имперскому золотой. Он ещё думал, этот Саша, что Пьер вряд ли украсит кулон его, Сашиной, фотографией. Как бы не так. Пьер касается кулона, который теперь жжёт ключицу, а не как раньше, ласкает своим холодом. Берёт в пальцы, раскрывает и смотрит вовнутрь. Саша, смеющийся, на одной из их прогулок по Люксембургскому саду, красный весь — жуть. Краткое счастье, пойманное камерой телефона и упакованное в этот золотой кулон. Пьер тихо смеётся, помнит все фразы, что говорил в тот день, помнит, как смущал его намёками и прикосновениями под рубашкой. Как гладил волосы, когда они наконец нашли скамейку в прохладной тени деревьев и сели. Как шептал слова признаний в чём-то сокровенном. Как Саша улыбался, любуясь им. Как они целовались, чувствуя себя сбежавшими подростками. Не думали совсем, что назавтра Саше уезжать домой… Пьер, чувствуя, как рыдания поднимаются в горле, поспешно закрывает кулон. Смотрит ещё долго на себя в зеркале, сомневается: снять ли, нет? А кулон жжёт грудь, выжигает прямо сердце под кожей, напоминая своим существованием о прекрасных днях его, Пьера, жизни. — К чёртовой матери. Кулон смывается в унитаз. Чтобы уж наверняка. *** Наутро только Пьер вспоминает о том, что у него чёртова встреча в ООН. Он не хочет вставать, хотя надо, берёт телефон в руки и заходит в телеграм. Первым делом натыкается на чат с Уиллом. amant héros хэй, сегодня, если ты не забыл, встреча ООН. 11:34 amant héros fuck, может, хоть это тебя разбудит, влюблённый дебил. 11:57 amant héros на встрече будет твой ненаглядный prince russe. естественно, со своим roi nouveau. 11:58 Пьер резко садится в кровати. Там будет Саша? «Mon Dieu… только не это!» Пьер торопливо затыкает рот начинающейся панике. Ведь не подросток же он, в конце-то концов. Прошло уже два месяца с их разрыва. Как показалось Пьеру, раны на сердце затянулись и больше не тревожили его, оставшись лишь шрамами. Да и сердце он сумел склеить, не обошлось без помощи Уилла, естественно. Но… встретить его вживую теперь… вместе с ним… Пьер постарается, правда, постарается удержать себя в руках и не наделать глупостей. Он торопливо отбивает сообщение Уиллу. Vous putain, ты умеешь пробуждать. почему я не знал об этом раньше? ладно, плевать. приедешь за мной? я скоро выхожу. 12:04 Он быстро сходит на пол, проходит к шкафу и, раскрыв дверцы, не желая особо одеваться, выбирает из кипы вещей белую рубашку, красный галстук и чёрные брюки. Из обуви — его старые добрые туфли. Телефон дважды коротко пиликает, уведомляя о новых сообщениях. amant héros заеду, конечно. ты ещё спрашиваешь? ты же хочешь доказать этому твоему Сашеньке, что и без него жить смог, м?) 12:06 amant héros я люблю тебя, Пьер. 12:07 Пьер хмурится, читая первое, и улыбается, прочитав второе. Он совсем не хотел и не хочет что-то там доказывать, — «Уже давно не моему», — тяжкий вздох, —Сашеньке. Но ругаться пропадает желание, стоит Пьеру прочитать «je t'aime, Pierre». Vous спасибо тебе за поддержку, mon âme. 12:09 Как жалко, что он не может ответить Уиллу тем же. Пьер гипнотизирует взглядом экран, неизменно возвращаясь к строчке под наименованием Уилла: amant héros impressions… Кусает ноготь и тут же ругается, недавно же подпилили, чёрт. Пальцами попадает по кнопке отключения, отчего экран гаснет. Сразу пиликает оповещение, и Пьер вновь включает технику. amant héros не за что. я всегда готов тебе помочь, dear. даже если ты не можешь ответить на мои чувства. 12:11 *** Пьер крепко держит Уилла за руку, впервые паникуя в толпе людей. Бледнеет, отчего Уилл приходит в удивление. — Пьер, всё в порядке? — он спрашивает громко, но ему не удаётся покрыть гул в зале, и Пьер его не слышит. Переводит взгляд с одного чиновника на другого, ищет. Уилл не тупой, знает, кого ищет. Его. Он раздражённо оглядывает зал, смотрит на Пьера и тянет его за собой. — Уилл, стой, Уилл… — Пьер, — Уилл закрывает дверь в уборную и поворачивается к Пьеру. Пьер смотрит озадаченно. Уилл вздыхает. — Ты его искал. — Чёрт, прости, я… — Да всё в порядке, я понимаю, — Уилл снова врёт, а Пьер даже не чувствует, что это ложь. Улыбается, подходит ближе и обнимает. — Прости, правда, я знаю, каково это тебе — терпеть меня, — Пьер шепчет куда-то мимо ушей, уже не улыбается, улыбки не слышно в голосе. Прижимается крепче, желая, чтобы Уилл обнял его в ответ, и Уилл исполняет его желание: обвивает руками талию и кладёт голову ему на плечо. — Я тебя не терплю, Пьер, я люблю тебя, это разные вещи, — говорит Уилл, когда Пьер отстраняется. Пьер улыбается и целует в приоткрытые губы Уилла, ввергая его в ещё большее недоумение. — Терпишь-терпишь, не спорь, — он целует ещё и ещё, и на этот раз Уилл понимает, чего хочется этому несносному французу. — Не терплю, а люблю… — порывается сказать он что-то, но слова тонут в громких стонах, когда Пьер опускается на колени. *** Саммит проходит как обычно, за исключением появления Саши Романова, естественно. Сидит весь такой, сам из себя аристократ, высокомерно смотрит на всех сквозь прозрачные стёкла очков, кудри взбиты и красиво уложены, прямой, как стрела, изредка культурно вставляет какие-то слова и предложения… Одним словом, бесит до жути. Уилл хмыкает, пока докладывает Осло, краем глаза смотрит на Пьера и устало вздыхает. Конечно, на кого ещё могут быть направлены его глаза? А Пьер себя от счастья не помнит. Впервые с их расставания он видит Сашу вживую и даже теперь забыл, что Саша сделал с его сердцем. Ему так плевать и на тот день, который он провёл, напившись в стельку с Лучиано, а наутро оказавшись в объятиях Уилла, и на ту боль, что Саша оставил, и на осколки, на которые разлетелось его сердце, и на усилия, которые сделал Уилл, чтобы это сердце собрать заново. И на Московского, сидящего рядом с ним, ему тоже до колокольни. Он его будто и не видит. Глаза его видят только прямую стройную фигуру Сашеньки, бывшего некогда его, он только глаза его, серебряно-туманные, видит, стройные длинные руки и эти пальчики с бледными, почти белыми костяшками, которые он покрывал поцелуями столько чёртовых раз. Его очки, которые в пылу страсти срывались с переносицы и однажды чуть не разбились, благо Пьер успел понять в темноте, что это очки, а то бы ему влетело… Его кудри, мягкие, пушистые, наверное, так хочется вновь запустить в них пальцы и гладить по макушке, целовать в темя, в щёки, в губы, в уголок рта… — Господин Пьер Сенуа, доложите об обстановке преступности во Франции, — чей-то голос вырывает его из мыслей, и ему приходится встать и… по идее, заговорить. Но он молчит. Смотрит на Сашу и молчит. Уилл толкает его легонько в бок, пробуждая, и Пьер, взяв в руки доклад, читает с листа, по временам поглядывая на Сашу далеко напротив. — Преступность держится на уровне… Стало меньше преступлений околоуголовного и уголовного характеров… — он быстро читает, сгорая от нетерпения в ожидании конца. — Собственно, я закончил. — Благодарим вас. Теперь, пожалуй… — объявляющий уже успевает заглянуть в свою книгу, когда Пьер его перебивает. — Позволите, пожалуйста, мне поинтересоваться мнением у присутствующих здесь? — он с надеждой смотрит на мужчину, и тот, недолго думая, кивает. — Извольте. — Этот вопрос не по повестке дня и даже не касается главной цели Организации Объединенных Наций, — Пьер старается скрыть мелкую дрожь в голосе, и у него это, кажется, получается. Все молчат в ожидании его слов. — Как вы считаете, господа… — Пьер краем глаза замечает встревоженный взгляд Уилла, направленный на него, и сглатывает. — Как можно помочь людям с разбитым сердцем? В зале воцаряется тишина. Гробовая просто. Пьер чувствует себя неловко, но отнюдь не глупо. Он задаёт правильный вопрос, потому что… — …потому что большинство преступлений совершаются по причине разрыва отношений, — доканчивает его мысль… Уилл? Пьер смотрит на него недоумевающе, не верит в то, что он его поддержал. А Уилл подмигивает ему и незаметно, под столом, касается носком туфли его ноги. Он стоит рядом и смотрит сурово на весь мир… и лишь на него с лаской в зелени глаз. Пьер улыбается и добавляет: — Согласитесь с нами, сколько раз убийства и насилие происходили по причине того, что люди оказывались брошенными их любимыми? — Я соглашусь, — поднимается со своего места Бьёрг, и на пару мгновений смеющаяся улыбка озаряет его лицо. — Я тоже, — сразу же встаёт со своего стула Вэйно, бросая виноватый взгляд влево, на русского друга. Берёт Бьёрга за руку, не стесняясь, и тот сжимает её в своей. — Конечно, я согласен, — с другого конца зала доносится громкий, весёлый голос Лучиано, расслабленно смотрящего на всё происходящее и подмигнувшего Пьеру. — Тогда я тоже, — Берхард, для проформы кашляя, поднимается рядом с ним и стоит, строго глядя впереди себя. — Я поддержу Пьера, — вальяжно поднимаясь с удобного кресла (наверное, вытребовала у организаторов), лениво заявляет Стефания, сверкнув глазами. — Мм, я тоже, — через пару секунд после неё со стула встаёт Ханс Сторсен, держа руку у губ. — Я тоже. — И я. — Я согласен. — Думаю, Сенуа впервые прав. — Соглашусь с ними. Один за другим встают столицы государств-членов, и Пьер с радостной улыбкой смотрит попеременно на каждого поднимающегося. Уилл неожиданно берёт его руку в свою и крепко сжимает, не до боли, когда вставать прекращают. — Что мы хотим сказать, — начинает он, и это «мы», так ярко выделенное, греет Пьеру душу. Он смотрит на Уилла пару секунд, ласково улыбаясь, а потом переводит взгляд на того, ради кого он и начал этот флешмоб. — Людям легко разбить сердца, но всегда… — Уилл переводит на пару мгновений влюблённый взгляд на Пьера, — всегда найдётся тот, кто это сердце склеит. И поэтому… мы предлагаем создать по всему миру курсы оказания экстренной психологической помощи людям, потерявшим других людей физически или морально. Зал взрывается аплодисментами, не хлопают, естественно, только те, кто не встал, включая русских. Саша хочет похлопать, но Московский сердито на него смотрит, и Саша опускает руки и виновато смотрит на Пьера и Уилла. — И ещё кое-что… — Уилл разжимает ладонь Пьера, выходит из-за круглого стола и проходит чуть кзади и… встаёт на одно колено. В зале проносится возбуждённый гул, а потом шёпот. Пьер застывает, глядя на Уилла, вынимающего из кармана пиджака красную бархатную коробочку. — Пьер, mon amour, я тебя люблю, но я знаю, что ты меня не любишь. И всё-таки… я хочу, чтобы мы несколько сменили наш статус. Пожалуйста, Пьер… стань моим настоящим парнем. Без этих игр в свободных и несвободных. Я больше никого не хочу, кроме тебя. Мне неинтересны другие. Он раскрывает коробочку. Золотое кольцо блестит в электрическом свете. Пьер сдавленно выдыхает, протягивая руку. — Я.. согласен. А далеко позади него Саша, привставший, чтобы увидеть, что происходит, тихо охает: на свету блестят серебряные кольца — их с Пьером. *** Саммит ознаменовался успехом, идея Пьера и Уилла была поддержана, и столицы обещали помощь в её продвижении и создании курсов помощи. Но ещё долго городские воплощения не покидали зала и коридоров штаба ООН, разговаривая о сегодняшних событиях. — Oczywiście, Пьер имел в виду себя под людьми с разбитым сердцем, хах, — говорит Стефания, отпивая вина из своего бокала. — Боже, я это понял ещё в начале! Ты не открыла Америки, dyrt, — почти равнодушно отвечает Ханс, держа в руках бокал с белым сухим. — А кто разбил ему сердце, по-вашему? Мистер Темзенд? — Бьёрг, как обычно, не особо при делах, пьёт виски, приобнимая за талию жениха. — Бьёрг! Я же говорил тебе! — Вэйно больно тыкает пальцем в бок шведу, раздражённо смотря на него. — Саша ему сердце разбил. Я ж тебе ещё говорил, ну, Бьёрг… — Да, я понял, прости, söt, — Бьёрг кратко целует любимого в макушку, успокаивая. — Саша его бросил, да? И ты ещё признавался в том, что не знаешь, чью сторону принять? — Да, именно! Fiksu tyttö, — Вэйно целует Бьёрга в губы, обхватив руками его виски. Пьер слышит все эти разговоры, знает, что в очередной раз произвёл фуррор, усмехается, чувствуя на своей талии крепкую руку Уилла. Он болтает с Берхардом и Лучиано, радостно улыбаясь, и Пьер переводит на него ласковый взгляд. Пьер знает, как теперь Уилл счастлив, придав их отношениям нужную окраску. Это же Уилл. Он не терпит неопределённостей. — Хах, надеемся теперь, что русские, не будем называть по именам, услышали нас, — говорит Уилл, когда Пьер выныривает из мыслей. — Да, особенно… — но Пьер затыкается, когда к ним подходят упомянутые русские. Сразу ощеряется, и Уилл с ним, придают себе наиболее небрежно-равнодушный вид, но смотрят со злобой в голубые глаза. — Добрый день, — буднично бросает Московский, фальшиво улыбаясь. Пьер сглатывает, замечая, как его рука, доселе спрятанная в кармане, уютно устраивается на Сашиной талии. — Speak of the devil, and the devil will come, кхм кхм, — говорит в кулак Уилл, будто не про Московского, и отвечает на приветствие. — Hello. — Bonjour, — кратко кидает Пьер, не особо желая вступать в разговор. — Guten tag, — Берхард говорит тоже равнодушно и смотрит так же, наверняка уже успел вызвать в обоих вьетна- Ну, точнее, советские флэшбеки. — Buon pomeriggio, — улыбаясь, машет ладонью Лучиано, чуть сглаживая общую напряжённость. — Не объясните, месье Сенуа, что это было? — Московский сразу переходит в атаку. Какой запальчивый. Как глупо. Он, как и всегда, плюёт на то, что их четверо против его одного, ведь Сашенька ему не поможет, тем более против бывшего. Глупо. — Я поднял важный для мира вопрос… — А может, для себя важный, м? — Московский нагло перебивает, ухмыляясь. Вмиг стирается его фальшь с губ. Лицемер. — А может, и для меня. Не ваше дело, месье Московский, — Пьер не собирается сдаваться так просто. Фыркает и ждёт ответки, знает, что она будет. — Что, до сих пор сердечко разбитое бьётся? До сих пор тоскуешь по Саше, да? Пьер чувствует, как что-то схватывает его за горло и не отпускает, лишь крепче сжимает. Уилл рядом напрягается, готовый напасть, подобно тигру. Берхард, хотя и выглядит равнодушным, дышит часто-часто и смотрит отнюдь не дружелюбно на русского. Даже у Лучиано пропала с губ вечная, будто, улыбка. — Не ваше чёртово дело, — сжав зубы, цедит Пьер, не собираясь выслушивать гадости. Берёт Уилла под руку и тянет за собой. — Идёмте, amies, я не хочу лишних конфликтов. — Нет, Пьер, я не могу спустить этой… — Уилл презрительным взглядом осматривает Московского и продолжает, — твари такое. — Кто из нас ещё тварь, Уилл, — Московский уже рычит, краснея от злости. Саша цепляется за его руку, говорит ему что-то тихо, старается успокоить, но ничерта у него не получается. — Саша, не мешай, — служит ему ответом. Пьер с грустью смотрит на поникшего вмиг Сашу, он, однако, продолжает держать Московского под руку, дрожит слегка. Как Пьеру хочется прижать его к себе и успокоить… как в старые добрые… — Так, успокойтесь, — Пьер встаёт между Московским и Уиллом, чувствуя, что им следует решить вопрос совсем по-другому. — Берхард и Лучиано, идите с Уиллом, подождите меня в холле. Московский, оставьте меня с Александром. Мы поговорим, и, обещаю, после этого я больше никогда не посмотрю на вашего благоверного, — Пьер смотрит воинственно в глаза Московскому, знает, что Мишенька вспомнит этот взгляд. В 1812 году. Михаил мгновенно вспоминает и отшатывается. Память услужливо подкидывает картинки из прошлого. Тело даже начинает жечь, как тогда. В местах, где шрамы. — Ладно, — Московский соглашается нехотя, отходит от Саши и, проходя мимо Пьера, шепчет на ухо. — Но, если ты что-то себе позволишь… — Я тебе не верю, mon cher, — лукаво улыбаясь, шепчет в ответ Пьер, перебивая Московского, и тот, фыркая, не возражает — возражать бесполезно, — уходит в холл. — Вы тоже идите, — повторяет Пьер, повернувшись к друзьям. Лучиано и Берхард слушаются и, желая удачи, медленно уходят. А Уилл остаётся, смотрит с горечью. — Уилл, милый, — Пьер подходит к нему, берёт в ладони его лицо и целует. — Уилл, я с тобой теперь, не волнуйся за меня. Я хочу окончательно порвать с прошлым. Веришь мне? — Пьер обнимает его руками, кладёт голову на плечо, целует его сквозь пиджак. — Да… да, я тебе верю, — Уилл улыбается, не глядя на Сашу позади, обнимает в ответ, целует Пьера в макушку и, когда он отстраняется, не выпускает его пару минут, смотря ему в глаза. — Я люблю тебя. Уилл знает, что Пьер ответить не может, и поэтому целует его и отпускает. Уходит вслед за итало-немецкой парочкой, улыбаясь. Верит безоговорочно. Пьер чувствует, как в уголках глаз собираются слёзы. Ему очень жаль, что Уилл полюбил человека, его не достойного. — Пьер… — Молчи, — Пьер не оборачивается, лишь тихо велит, сглатывая комок в горле. Больно, до одури больно. Столица чёртовой любви… И куда же ты завела его, любовь? В какие игры с ним играешь? Справившись с волнением и чувствами, Пьер поворачивается, смотрит на Сашу. Он обнимает себя и смотрит виновато, поджав губы. Которые Пьер так любил целовать. — Саш, ты счастлив с Московским? Пьер слышит тихий вздох. — Да. Ха-ха. Смешная шутка. Пьер ведь не слепой, Сашенька. Он видел, как вы общаетесь. Видел, как Московский с тобой обращается. И сейчас он слышит тяжелый вздох и желание защититься, легко угадываемое в его позе. — Разве? — Да, я с ним счастлив. Я люблю его. — Ага. Это больше похоже на попытку оправдания. — Кого? — Его. Саша не отвечает. Лишь гладит себя пальцами по рукам и смотрит устало в пол. Остерегается смотреть на Пьера. — Пьер, ты себя накручиваешь… — Да ты что. — Да. Принимаешь желаемое за действительное. Пьер поджимает губы. — Нет. — Да, Пьер. — Нет, bon sang, Саша! Нет! Пьер больше не может терпеть эти глупые оправдания. — Тебе действительно это нравится? Как он с тобой разговаривает. Как позволяет себе затыкать тебя. — Я люблю его. — Ага. Даже тогда, когда он ведёт себя, как полный обмудок? — Не оскорбляй его. — Буду. Потому что это не оскорбления, а правда, Саш. Потому что ты не заслуживаешь подобного обращения. Неужели ты меня не понимаешь? — Не понимаю. Пьер застывает. Смотрит, широко раскрыв глаза, удивлённо. — Серьёзно? — Да. Я не понимаю тебя. Почему ты так на него взъелся? Ты его совсем не знаешь! Разберись лучше со своими чувствами, прежде чем предъявлять мне или ему претензии. Саша коротко стучит каблучком, уходя. Пьер останавливает его, придержав за плечо. — Что? — Саша… пожалуйста. — Что тебе ещё? — Не бросай меня снова. Чёрт. Не уходи, точнее. Давай мы всё-таки попробуем расстаться по-хорошему. Прошу тебя. Саша молчит. Оглядывает Пьера, чуть прищуря глаз. Не двигаясь. — Ладно. Пьер улыбается, подходит ближе и… обнимает со всей нежностью. Копил для Сашеньки. Водит рукой по спине, не забираясь, как бывало, под рубашку, дышит сладким кокосовым ароматом волос. — Пьер… Пьер усмехается, мигом вспоминает много, много раз, когда Саша его так звал. В сообщениях ли, очно, — не важно. — Интересно, Саша, — Пьер ведёт пальцем от затылка до позвонка. — Ты меня любил? — Да, — Саша слова выдыхает, будто снимает с себя тяжелые оковы, обнимает его в ответ, гладит родную почти спину, и Пьер чувствует, как ткань рубашки на плече мокнет. — Да, Пьер, чёрт… Я любил тебя и Мишу. И до сих пор, чёрт возьми, я люблю вас обоих. Мне… мне очень жаль, что... так вышло, правда. — Саш… — Пьер хочет что-то сказать, но Саша его прерывает. — Не перебивай, выслушай меня, пожалуйста, — просит он, и Пьер покорно молчит. Саша продолжает. — Мне тоже больно. Мне больно, потому что я разбил тебе сердце. Мне больно, потому что я люблю тебя, но и люблю Мишу, и вообще всё это — сложное и запутанное дело. Но… я решил вернуться к Мише, потому что… — Ты его знаешь, и тебе с ним гораздо комфортней, не так ли? — доканчивает Пьер. До сих пор читает по мыслям. Усмехается этому внутри себя, но снаружи — ни грамма. — Да… — Саша не удивляется. Молчит недолго, роняя одинокие слезы в рубашку, крепче прижимая Пьера к себе. — Прости. Пьер молчит. Гладит по волосам, по спине, целует кудри — позволяет себе эту наглость. — Мне тебя не понять, Сашенька. Я полюбил двух, и оба меня покинули. Одна — давным-давно, после чего я больше не любил долгие века. Другой — два месяца назад, сбежал к бывшему. Хотя он был первый, к кому я почувствовал что-то, называемое людьми «любовь», — Пьер помолчал немного, перебирая пряди тёмно-каштановых волос. Продолжает. — Но… я постараюсь вновь жить с другим человеком. Да, я не люблю его, но он любит меня, и мне этого, наверное, на старости лет будет достаточно. Я постараюсь вспоминать о нашем… — он делает акцент, выдержав паузу, — не с горечью или грустью, а с улыбкой. Я люблю тебя, Сашенька, и буду любить, пока Париж есть на этом свете. И... я отпущу тебя, потому что... ты заслуживаешь быть счастливым и, если не хочешь со мной, то с другим. Пьер отстраняется, смотрит на Сашу с улыбкой. Поднимает его очки, слетевшие на пол, когда Саша уткнулся носом в плечо Пьера, надевает их на его переносицу и, чмокнув в нос, уходит, пятясь назад, положив руки в карманы. — Salut, Саш!