Колыбельная сирены на ночь

— Я быстро посмотрю и тут же вернусь, — заговорчески шепчет Гермиона, посреди ночи открывая дверь кабинета, что служит ей в дни заточения пристанищем. Ровные шаги всё ещё даются тяжело, поэтому, покачиваясь, она опирается рукой на всё ей встретившееся: стены каюты, предметы мебели и веревки. Подарок Тома необычен тем, что помимо человеческих ног к ней прибавляются разного рода ощущения, которые испытывают люди, но не сирены: покалывание в пальцах ног, мурашки от холода или тепла, и странные тянущие ощущения внутри тела. Словно теперь она полностью человек, которого совсем недавно готова была сожрать. Открыв дверь капитанской каюты, Гермиона ощущает всем телом суровость ночного морского ветра. Как не в себя испугавшись ощущений собственного хрупкого тела, она обхватывает плечи обеими руками. Сирене невдомёк, что легкая ночная сорочка не спасёт молодую человеческую девушку от холода. Она облокачивается на дверь и спускается вниз, сильнее сжимаясь в скрученный комок. Гермионе кажется, что тысяча морских ежей вцепились в её кожу, и легкое трение рук друг об друга помогает чуть снять мерзкие ощущения. Её зубы непроизвольно громко застучат, в то время как глаза покрываются слизью, напоминающей слёзы. — Гермиона? — мелодичный голос своего кормильщика она узнает из тысячи. Гермиона тут же приподнимает голову на встречу и сталкивается с серыми обескураженным глазами Джонатана. По сравнению с остальными матросами весь его образ говорит об искренности и заботе, которую, к сожалению, у бывалых грубых мужчин не встретить. Джонатан обеспокоенно оглядывает скрученную Гермиону, что болезненно вздрагивает от холода, стоит ветру чуть усилиться, и, очнувшись от шока, он тут же снимает с себя мантию, накидывая поверх кудрявой шевелюры сирены. — Я не знаю, что сказать. У меня к тебе столько вопросов, начиная от того, что я не ожидал тебя здесь увидеть, и заканчивая тем, что у тебя, чёрт возьми, ноги?! — он приподнимает девушку и прижимает к себе. — Но всё это потом, тебе нужно согреться. Вернёмся в каюту. — Нет! — непривычно скалится ожившая Гермиона, чувствуя тепло и приятный мужской аромат. На миг у Гермионы мелькает мысль, что касания мужчин более приятны, чем вкус их мяса. — Я не хочу обратно. Мне стало интересно, но днём он не разрешит мне выйти. Некогда властная сирена, что смогла своим пением вызвать у него бурю эмоций, предстаёт перед Джонатаном оживленной, простой, любопытной девушкой. Его забавляет тот факт, что она кокетничает, прижимаясь к нему ближе и нащупывая исходящее тепло. Джонатан стоит на разветвленном пути, где он точно знает верную дорогу, но при этом становится подвластным соблазну показать красивой девушке палубу корабля. Якорь опущен и многие уже дремлют на своём посту, поэтому сейчас самое идеальное время показать ей здесь всё, но здравый смысл кричит о том, что нужно вернуть деву на место. — Твой разум борется, — неожиданно очаровывающим голосом произносит Гермиона, успевая заметить смятение в глазах матроса. Она медленно подносит руку к его лицу и нежно заправляет прядь за ухо, упрямо продолжая смотреть в глаза Джонатана. Тот осторожно перехватывает ладонь Гермионы и отодвигает подальше от лица. Гермиона может поклясться, что чувствует в этот момент настоящее значение словосочетания “животный страх”. Её очарование не работает, либо Джонатан влюблён, либо… У неё больше нет оружия, что верой и правдой служило бы очень долго, но совсем недавно, пев ему песню сирены, она запоминает, насколько этот мужчина чист и невинен. Это означает одно — она обессилена. — Что ты хочешь от меня? — охрипшим голосом спрашивает Джонатан, чувствуя сухость в глотке от присутствия женского тела рядом. Не глупец. — Хочу просто осмотреться, — нерешительно отвечает Гермиона, сглатывая колючий комок страха. — Ты хотела сказать, найти пути побега, сирена. — Одно другому не мешает, — невинная улыбка расплывается на её лице. С ним можно говорить о подобном вслух — она чувствует это, когда смотрит ему в глаза. Это ли человеческие чувства или притупленные инстинкты сирены — неизвестно, но она знает, что ему можно доверять. Джонатан ухмыляется, показывая глубокую ямочку на щеке. — Ты же понимаешь, что меня убьют, если лорд узнает, что я любезно провёл тебе экскурсию по кораблю? — Разве сирене должно быть до этого дело? Не сдержавшись, Джонатан хохочет. — Действительно. Это в какой-то степени очаровательно. Гермиона лишь довольно хмыкает, когда понимает, что её прогулке посодействует и сам Джонатан. Она важно подхватывает его под руку и, прижавшись, чтобы согреться и заодно опереться, ведёт вперед. — Итак, человек, куда мы направляемся? — Здесь особо не разгуляешься: можно быстро пройтись до носа и вернуться, пока капитан не заметил твоей пропажи, — резко остановившись, он неуверенно спрашивает: — Он же не заметил? Гермиона хитро прищуривается. — И великим капитанам нужно отдыхать, — она подталкивает Джонатана вперёд. — Это даже к лучшему. Я не смогла бы терпеть этого невыносимого засранца всё время. Ты только представь, мои волосы уже провоняли его отвратительными сигарами! — она дёргает локон своих волос и обреченно опускает обратно. Джонатан успевает заметить, что сирены капризны и, в какой-то степени, наиграны. Эмоции Гермионы выражены более ярко, чем подобает леди, но менее вульгарно, чем у портовых девок. Есть в этом что-то интересное. — Волосы — это гордость каждой сирены, — продолжает она и тут же осекается, прикрыв рот рукой. — Прости, я как обычно болтаю и не даю тебе даже слова вставить. — Всё в порядке, — успокаивает новоявленную подругу Джонатан. — Мне интересно. Улыбка касается и глаз Гермионы. За длинную жизнь у неё было так мало собеседников, а после подношения морю она и вовсе перестаёт болтать с гостями, молча готовясь к обеденной песне. — Мне интересно, чем ты тут занимаешься. Мне невероятно скучно в каюте, — осторожно Гермиона подводит к заветному разговору. — Выполняю поручения, иногда подменяю Кока, несущественная работа в виде готовки и подсчёта провизии, — смущенно и неловко бурчит он себе под нос. — Но зачем тебе это? Разве здесь можно хорошо заработать? — Я не ищу заработка, Гермиона, мне нужно лекарство для сестры, которое может дать только наш лорд. Улыбка Гермионы меркнет. Лекарство, которое может исцелить человека по легенде моряков — кровь сирены. Внутри всё сжимается от злобы на Джонатана, и мысль, что он покушался на жизнь её сестёр из благих побуждений, ни капли не успокаивает. Сжав зубы, она уже порывается накинуться на него, упав вместе в воду, но слышит приближающиеся шаги. Джонатан, быстро сообразив, подталкивает Гермиону к двери, что ведёт в место запасов рома и кое-чего ценного. Гермиона охает, когда Джонатан неожиданно быстро захлопывает дверь перед ней. Вся злость улетучивается, и остаётся только недоумение от его поступка, но, расслышав чужие шаги, она притихает как мышь. — Хорошо, господин Долохов, скоро принесу к Вам в каюту, — приглушенный голос Джонатана даёт Гермионе знать, что шуметь не стоит. Долохов. Долохов. Долохов. Долохов! Резкое осознание бьёт набатом. Это та самая жертва, что не досталась ей, тот самый мужчина, виновный в её поимке. Сирена внутри трепещет, во рту появляется желанный солоноватый вкус крови. Гермиона сглатывает ком накопившейся от жажды слюны и прислоняется к двери, чтобы послушать, о чём идёт речь. Она хочет тут же выйти и последовать за большим мужчиной, чтобы завершить начатое дело, но слабый, еле живой голос сестры пронзает её сердце. Оно отбивает бешеный ритм прямо в ушные перепонки, в то время как ватные ноги несут её по лестнице, неведомо куда. Как не в себе она несётся вниз и останавливается, прислушиваясь к тишине, которую разбавляет звук ветра и бьющих о стенки корабля волн. Уже более четкий стон сестры, как гром среди ясного неба, поражает её. Гермиона, вздрогнув, проходит, смотрит за лестницу и каменеет на месте. В большом аквариуме, подобно её собственному, облокотившись на стекло, лежит сестра Лаванда. — Хер... ми... о... на... — обессилено выдавливает Лаванда, смотря на неё из-под опущенных век. Побледневшая Гермиона ринется к стеклу и жмётся к холодной поверхности, чтобы хоть каким-то чудом дотронуться до Лаванды. В ужасе она осматривает порезанные руки сестры, полная дрожи и ненависти к тем, кто сделал это с ней. — Я даю ей рыбу, но она всё равно не приходит в себя, — голос приближающегося Джонатана полон человеческой тоски и сострадания. — Она голодна, — шепчет Гермиона, безумно рассматривая посеревшую кожу сестры. — Рыба может помочь только в том случае, если сирена ещё не пробовала на вкус человека. — Но ты питалась рыбой и осталась жива! — с долей лёгкой надежды произносит Джонатан. — Рыба лишь поддерживала меня. Если бы не заклинание Тома, что дало мне не только ноги, то я бы была в том же состоянии, что и она. Имя Тома оставляет неприятный привкус на языке. Этот ничтожный человечишка обманул её, сказав, что больше нет сирен на корабле. — Кто издевается над ней? Вы берёте её кровь? — Гермиона оборачивается к Джонатану, полная гнева. — Они проводят эксперименты, — он чувствует себя слабым перед ликом ярости сирены. — Ищут новые лекарства и ставят опыты над кровью. Гермиона даже не замечает, как начинает шипеть и приближаться к Джонатану. — Я уничтожу тебя, человек! Ты ощутишь всю боль моей сестры! — Хермиона, — шёпот Лаванды останавливает разъяренную Гермиону. — Лаванда! — Джонатан подскакивает и оббегает Гермиону, приближаясь к аквариуму. — Ты пришла в себя. Лаванда слабо улыбается, опустив взгляд к подошедшему матросу. Гермиона всё не может понять, что происходит перед ней. То, как сестра благосклонно смотрит на смертного человечишку, и тот воодушевлённый, полный благоговения взгляд в ответ. Так вот кому принадлежит сердце невинного матроса… Та, что яростнее всех ненавидела людей, сейчас без очарования, с нежностью, уставшей улыбкой на устах смотрит на пшеничные вьющиеся пряди. — Я встретил её после того, как впервые был очарован тобой, Гермиона, — сглатывает Джонатан и как завороженный подносит руку к стеклу. Лаванда прикладывает свою ладонь в ответ. — Только увидев её я сразу понял, о чем ты так тоскливо пела мне. Я чувствовал боль, когда было больно ей, таял от её взгляда как воск храмовой свечи, томился в ожидании встречи, проводя хоть секунду без неё. — Ты просто очарован, — громко фыркает Гермиона. Лаванда смотрит на Гермиону с еле заметной улыбкой, качая головой, показывая тем самым, что не пела Джонатану завораживающих песен. — Я хотел привести тебя сюда, чтобы ей стало лучше, но всё не знал, как это сделать. Но подарок нашего лорда решил все мои проблемы. — Так что же ты не привёл меня к ней сразу? — Я должен был сначала понять, что ты доверяешь мне. Гермиона снова громко фыркает. Отпустив чувства ненависти и мести, она тихо произносит: — Она умрёт, Джонатан. Вы расходуете её, не давая равноценного обмена, — видя зарождающуюся тревогу в серых глазах, Гермиона продолжает: — Но её ещё можно спасти! Джонатан, её нужно отпустить! Он хмурится. — Нам пора возвращаться, Гермиона. — Я хочу остаться, — хныкая, мямлит она. — Нельзя. Лорд может заметить твоё отсутствие. Гермиона приближается к стеклу, что отделяет её от сестры, и проводит пальцем в районе рук Лаванды. — Я освобожу тебя, Лаванда. Лаванда ободряюще улыбается, но вековая мудрость бессмертного существа отпечатывается на её лице, придавая улыбке сомнительности. Сирена потеряла надежду на освобождение ещё в тот момент, когда ей насильно сделали надрез. Гермиона осторожно кралась вместе с Джонатаном в капитанскую каюту, никого не встретив по пути. — Джонатан, — Гермиона оборачивается перед дверью и отчаянно хватает ладонь юноши. — Я же вижу, что тебе не безразлична боль Лаванды. Смею предположить, что тебя так же тяготит и её заточение. Нахмуренный Джонатан пытается отдернуть руку, но кудрявая сирена вцепляется подобно дикому зверю. — Я вижу как ты чист и наивен своей душой, но Том не оставит в живых ни меня, ни Лаванду. Мы все умрем, а Лаванда может погибнуть ещё до пункта назначения. Скажи же мне, ты хочешь спасти её? Глаза Джонатана нервно бегают по лицу Гермионы. Он хочет сказать, что его не пронять очарованием сирены и ему безразлично всё, кроме его сестры, но отчаянный вопль Лаванды за дверью, когда он пропускает господина Малфоя и Долохова для сбора крови, терзает его сердце с того самого момента. Чувство вины не отпускает его перед мыслью, что ни в чем неповинные и, в своем роде, прекрасные существа должны так страдать. Но Джонатан не понимает того, что находится заложником невинной красоты белокурой Лаванды, ведь подобно им, она так же терзала тела мужчин. Во рту пересыхает, когда он хочет произнести то, что ему положено, и потому он выдаёт то, что даёт хоть немного времени: — Мне пора. Заходи в каюту. Ему удаётся вырвать свои руки и подтолкнуть сирену к двери. Джонатан мчится прочь, лишь бы снова не встречаться взглядом с отчаянными и молящими глазами красавицы. Гермиона плетётся к просторной кровати капитанской каюты. Том не замечает её пропажи, но даже это не облегчает груза на тонких угловатых плечах. Она здесь, в удобной мягкой кровати, в то время как Лаванда задыхается и ютится в узком отвратительном аквариуме. Этот корабль — одна сплошная темница, заключившая тело Лаванды и очеловеченную душу Гермионы в стенах мокрого дерева. Всю ночь сирена не смыкает глаз, позволяет своим мыслям безудержно блуждать по просторам сознания. Она думает о том, как ей спасти Лаванду, как отомстить мерзавцу Тому, который испортил своим присутствием не только жизнь Гермионы, но и её сестры. Благодаря ведьме Нарциссе мужчины не поддаются очарованию сирен, поэтому этот способ отпадает тут же. Лаванду может спасти Джонатан, но он боится и не готов. Что-то важное связывает его с капитаном и этим проклятым кораблём. — Ты сама не своя, — заключает Том, вальяжно откидываясь на кресло и осматривая погруженную в свои мысли Гермиону. — Это ты сотворил со мной. Мне ещё никогда не приходилось столько чувствовать и ощущать, — сонно бормочет она. Том усмехается. — Хочешь обвинить меня в том, что ты, наконец-то, решила использовать свою голову не только для пения? Гермиона злится, о чем говорят нахмуренные брови на белоснежном лице, но Тома это лишь забавит. Он думал, что быстро привыкнет к её присутствию, но каждый день его глаза всегда возвращаются к её лицу. К непонятно откуда взявшимся веснушкам, медовому цвету глаз, длинным волнам волос. Всем своим телом ощущает её присутствие, прислушивается к размеренному дыханию, незаметно подглядывает, когда она изучает предметы, находящиеся в кабинете, и замечает звуки, что та ненароком издаёт, пораженная чем-то новым. Но сегодня медовый цвет в больших глазах Гермионы темнее, а губы крепко сомкнуты. Она сосредоточенно смотрит в одну точку, поглощенная силой человеческого мозга. Нарциссе удаётся произвести поистине безупречное зелье из тёмной магии. Оно буквально воздействует на любых существ, очеловечивая их на время. Том ловит себя на мысли, что ему не нравится погруженное состояние сирены, что почти не реагирует на его присутствие. Даже эмоция злости отражается на ней всего пару мгновений, прежде чем сходит с лица. И вот её глаза снова покрыты пеленой, и она заворожено смотрит в одну точку. Том осторожно приближается к Гермионе, что сидит, откинувшись на подушки и обхватив колени. Она не реагирует даже на его запах. Это определенно ему не нравится. — Самое важное для рационального человека — это не потонуть в своих пустых думах, — произносит Том, аккуратно схватив Гермиону за подбородок. — Помимо мыслей у человеческого тела есть широкий спектр чувств. Например, возбуждение, — на последних словах он выдыхает, поймав её настороженный взгляд. И Том примыкает к тёплым губам Гермионы.