Сирена не терпит поражения.
12 января 2023 г., 17:38
Она вздрагивает, ощущая горячее дыхание на своей шее. Он нежно проводит кончиком носа вдоль шеи, чуть касаясь бархатной кожи, вызывая нестерпимую дрожь. Чтобы прекратить щекотку она прижимается к его лицу ближе, лишь бы больше не покрываться мучительными мурашками. Том принимает это за согласие и осторожно покрывает поцелуями тонкую девичью шею, зарываясь в кудрявые каштановые волосы, отдающие ароматом соленого моря и летнего знойного воздуха.
Сирена чувствует, как нечто странное заставляет её поддаться к нему ближе, поджимая пальцы ног, уперто стараясь сдержать порыв незнакомой доселе невесомости. С судорожным выдохом она обмякает и опускается на мягкие подушки, продолжая следить за тем, как Том пристально осматривает её человеческое тело. Чуть дольше, чем стоило. Она поджимает ноги и губы, ожидая того самого, необычного, что происходит между разнополыми людскими особями.
Самый первый очарованный ею моряк рассказывал, как прекрасно ощущать мягкое женское тело в своих руках. Чувствовать желание другого, вдыхать аромат желанного человека, проникая внутрь его естества.
“Хермиона, в этот момент ты знаешь, для чего живешь!” — с горящими глазами вторил седой моряк, заговаривая еще юную сирену.
Сестры говорили, что это всё выдумки человеческих мужчин для того, чтобы заманивать сирен соблазном прочувствовать мужскую ласку, но на самом деле никто не в силах дать сирене большее наслаждение, чем долгожданный кусок свежего мяса.
Она готова поклясться, что вкус плоти не сравнится со вкусом властного поцелуя капитана Реддла. Словно в голоде перед кормежкой она стучит зубами от жажды грубых и в тоже время ласковых касаний. Когда Том, покусывая и целуя её тело, опускается к низу живота, Гермиона судорожно дергается, чтобы откинуть его от себя, но сильной хваткой за горло Том останавливает и придавливает её к кровати. Он сжимает горло так, чтобы она не задохнулась, но и так, чтобы не смела двигаться, пока мягкие губы ласкают живот. Гермиона глотает вязкую слюну, ощущая горячую руку на своей шее.
Таинство, что происходит меж ними, сравнимо с охотой, где уже Том наслаждается своей добычей. Он выбирает места где оставлять влажный след сравни сирене, что ревностно выискивает свою жертву на проплывающем корабле. Он держит контроль грубой рукой, вдавливая шею в мягкую кровать, в то время как другой ласкает кожу ног сродни гладкой волне, подобно тому, как сирена очаровательным голосом заманивает моряка, впиваясь острыми зубами в плечо будущего мертвеца.
Том наслаждается её телом так, словно несколько лет не касался женского бюста. Она чувствует, как тот проводит языком по ореолу груди, и слышит его рваное дыхание. Ощущение такие, будто держит он не Гермиону, а свою жажду наряду с неудовлетворенностью. Ему мало. Он впивается в губы и нехотя отрывается, прижимаясь лбом.
— Как долго я этого желал, — шепчет грешник, упиваясь блаженством.
— Так дай и мне постичь твои чувства, смертный, — напряженно выдавливает Гермиона из себя.
Ей всё еще необъяснимо странно. Тело само извивается, поддается навстречу мужскому и тут же отдаляется, ощутив его пылающее тепло.
Том сглатывает и, улыбаясь, отходит на шаг от оголенной женщины. Он расправляет руки, словно приглашая в свои смертельные объятия.
— Делай, что пожелаешь, — он все ещё тяжело дышит и улыбается своей сбывшейся мечте напротив. Затем добавляет: — Я весь твой.
То ли инстинкты сирены, то ли странный зуд внизу живота после странных манипуляций Тома, но она свирепо набрасывается на него, впиваясь в крепкую шею. Ей хочется откусить и разодрать его, и в тоже время заласкать до смерти, чтобы он почувствовал, каково же желание морского дьявола. Она рвано кусает, нежно облизывает шершавым языком и снова кусает раскрасневшийся участок кожи. Том, придерживая за талию яростную Гермиону, валится на кровать, стискивает зубы от обжигающих укусов человеческой сирены.
— Ненавижу, — сирена шепчет яростно, оставляя красный след на груди, обрывая мужскую рубаху. — Ненавижу, — шипит она, впиваясь тонкими пальцами в мускулистые руки.
— Люблю, — выдавливает из себя Том, продолжая с некоторым экстазом следить за тем, как его терзает Гермиона.
Это не мазохизм, а упоение обжигающими касаниями своего желания и сдерживаемой юношеской похотью. Ребенком он смотрел на неё по-другому, но снова и снова вспоминая объемные волны спутанных с жемчугом струящихся волос, прикрывающих обнаженные упругие груди, он уже думал не о волосах. Том ловил себя на мысли о том, что хочет рассказать Гермионе, научить. Впервые ощутив на себе ласки опытной красивой женщины он осознал, что хотел бы дать и показать эти ощущения своей подруге сирене. Он задумывался о том, испытывала ли она трепет к мужчинам, напевая им песни, и таяла ли от касаний так же, как он.
Но сейчас сирена горит вместе с ним. Словно не он один выжидал этот томный и интимный момент, словно она в своей многовековой жизни томилась в ожидании вместе с ним. Он ощущает, видит всю неопытность и страх от противоестественных чувств сирены, останавливая ту от очередных укусов.
— Это можно сделать по-другому. Без боли и сдерживания, — с хрипотцой выдавливает из себя он.
Видя замешательство в женских глазах, Том привстает навстречу. Гермиона все еще сидит на его паху. Ощущая неестественный трепет, она потирается об бугорок, пока Том проходит влажным языком по ключицам. С титаническим терпением он показывает ей как можно ласкать и возноситься к блаженству от касаний. Его рука опускается меж девичьих бедер. Он видит, как та сходит с ума, не замечая за собой, как двигает бедрами навстречу, как пытается вызвать трение и вжаться сильнее. Его палец проводит всего лишь легким касанием, когда раскрасневшаяся сирена вцепляется руками в плечи Тома, сдерживая себя от вскрика. Никогда она еще не чувствовала, как нутро может раздирать от желания уничтожить себя и человека напротив.
Лжец! Лжец! Лжец! — готова кричать Гермиона, вспоминая слова первого моряка. Она всё еще не знает для чего живет, но готова убить Тома Реддла только за то, что теперь не знает еще и что делать с трепещущими ощущениями внизу живота, раздирающими на несколько частей чувствами в груди.
Том показательно заносит пальцы в рот, не отрывая одержимого взгляда от Гермионы, и затем опускает их вниз. В пекло. К женскому началу. И концу терпения сирены. Он гладит, ласкает, то мягко касается, то сдавливает, вынуждая ту стонать и вжиматься в него сильнее.
Гермиона ощущает, как Том проникает одним пальцем, и только при мысли, что эти ощущения будут бесконечны, готова поклясться, что не хочет больше никогда возвращать свой хвост. Это больно, неприятно, в тоже время изумительно.
Том напряженно выдыхает, когда чувствует на себе дрожащее тело сирены. Знала бы эта морская бестия сколько выдержки и терпения ему требуется, чтобы нежно поглаживать и дарить ей наслаждение, пока именно он мучит себя ожиданием её тела.
Её стоны подобно вознаграждению за столь длинную разлуку, горячая влажность на мужской ладони подобно правде о том, что не он один ощущает эту тягу и животное желание. Он сглатывает и, не сдержавшись, опрокидывает Гермиону на спину.
Лицо Гермионы украшает румянец, блеск влажных глаз и приоткрытые уста искусанных алых губ. Она не знает, как вымещать свое желание, как сдерживать и отдавать, но с упоением наслаждаясь её видом, Том знает, что их ждёт вечность, в которой он научит, обязательно покажет и постигнет новые совершенства в их развращенной связи.
Том готов поклясться, что именно так должна выглядеть морская богиня. Похотливо, соблазнительно и несдержанно. Он ощущает нестерпимую дозу боли, когда она жестоко впивается в мужское плечо зубами. Это месть за боль внизу живота. Сейчас он готов простить ей всё. Даже если она убьёт его. Лишь бы чувствовать эту горячую влагу, тугие стенки промежности и слышать её постыдный стон.
Они безумны, пьяны и одержимы.
***
Гермиона просыпается от криков рядом с дверью капитанской каюты. — Неси веревку, Плут! — кто-то громко кричит, не заботясь о том, что это не самое подходящее место для своего распева. — Она не выдержит, господин Долохов! — кричат тому в ответ. — Мачту тебе в зад, эта веревка крепче, чем ляжки твоей мамки в молодости. Неси говорю! — А про мать было лишнее, — обидчиво добавляет второй. Гермиона хмурится, осознавая, что находится в постели одна. Долохов, Долохов, Долохов, — крутится навязчивая мысль в голове. И она вспоминает, что Джонатан называл господином Долоховым того красавчика, что Гермиона так удачно приметила себе в жертвы. Она вспоминает, что больше нет клыков сирены, и очарование сошло вместе с приобретенными ногами, но понимает, что не может отогнать от себя мысль о несовершенной охоте. Каждая её жертва как на подбор, и еще ни одна не выжила. Кроме этого мерзавца. Она разочарованно шипит и подкрадывается к капитанскому столу так, словно её кто-то может увидеть и услышать. Ей невдомек, что морские волны перебивают все звуки снаружи, и при всем желании никто не может знать о происходящем в каюте. Господин Долохов занимается рыбьей охотой, как он сам это называет. Маленький гарпун привязывают к веревке и кидают в большую рыбу, затем как можно резче и скорее вытаскивают пойманную добычу. И вот его веревка рвется от напора рядом кружащей акулы. Матрос по кличке Плут приносит ему более крепкую и, увлекшись, Долохов перестаёт замечать происходящее вокруг, погруженный в свой азарт. Гермиона находит на нижней полке письменного стола нож, которым лорд Волан-де-Морт вскрывает письма для капитана, и с победной усмешкой крадётся к двери. Он близко. Тот, чья плоть уже должна была перевариться в её желудке. Все здравые человеческие мысли покидают голову, уступая инстинктам сирены. Никто из её жертв не должен выжить. Сирена не терпит поражения. Выглядывая из-за двери она видит, что жертва с именем Долохов стоит к ней спиной, запрокидывая руку для того, чтобы закинуть гарпун в море. Воспоминания о том, как её саму и сестер вылавливали большим гарпуном и сетками заглушают последние доводы остановиться. Она яростно кидается на него со спины. Долохов чувствует холодное лезвие, что оставляет тонкую полоску на его шее. Он слышит бешеный животный рев и, обернувшись, понимает, что его издает капитанская сирена. Кажется, его чуть не убили. От мысли о несостоявшейся смерти Антонин начинает нервно хохотать, пока сирену пытаются удержать Плут и Заноза. Он смеётся, замечая непонимающий взгляд своих матросов, и кипящую лавой ненависть в глазах сирены напротив. Все ещё хохочет даже когда замечает нож в её тонких запястьях, который пытается забрать Заноза. — Ах ты сука! — яростно орет Антонин, кидаясь на свою недоубийцу. А она словно рада — бросается к нему вперед, вырываясь из чужих рук. Он ударяет её в челюсть и, тяжело дыша, следит затем, как та обмякает в чужих руках. — Отнесите эту тварь в капитанскую каюту и привяжите бешеную, да покрепче, — зло шипит господин Долохов. Он никому не признается вслух, но его пугает сама мысль, что сегодня его чуть не прикончила морская тварь, в то время как он сам прозван Карающим Мечом Моря. Когда уже матросы кивают и разворачиваются, чтобы отнести женское тело в каюту, та неожиданно вырывается из хватки и со спины вцепляется отвернувшемуся Долохову зубами в шею. Глупо и бесполезно, но инстинкт заставляет её делать необдуманные поступки. Антонин, тут же сообразив, отступает на пару шагов, чтобы ударить спиной о стену каюты, дабы вырубить неугомонную убийцу. И, кажется, этот приём помогает ему на некоторое время угомонить тварь. Собравшись, готовый вырубить ее, он замахивается, но не может двинуть рукой, ощущая сдерживающую чужую магию. — Нарцисса, — злобно сквозь зубы шипит Долохов, — ах ты маленькая засранка, — он поворачивает голову, чтобы сказать той, что если она не уберет свою грязную магию с него, то достанется и ей, но слова застревают комом в горле, когда он встречается с гневным взглядом капитана. Будь Том Реддл вершителем судеб, то на этой бренной земле никого не осталось бы, потому что хлесткий взгляд убьёт каждого. Он недоволен. Зол и разочарован. — Гермиона, в каюту, — приказывает властным голосом Том, которого она ранее никогда не слышала в свою сторону. Пелена жажды спадает с её затуманенных местью глаз, и, испугавшись тьмы, исходящей от Тома, она тут же прячется за дверями каюты. — Что я говорил, когда ты собирался идти со мной на дело? — последнее, что слышит напуганная Гермиона.***
— Если ты будешь пытаться сожрать моих людей, мне придётся тебя связать, — недовольно бурчит Том спустя некоторое время, перебирая свитки, где упоминается бессмертие. — Тот красавчик важен для тебя? — в ответ недовольно сопит Гермиона, играясь с прядью волос. — Несомненно, — Том внимательно следит за реакцией Гермионы. — Красавчик? — он откладывает свиток и вальяжно откидывается на спинку кресла. — Я пропустил момент, за который твой вкус испортился. — Он хорош, — Гермиона морщится на неприятные слова Тома. — Широкоплеч, брюнет, да и вкусно пахнет, — уже хитро протягивает сирена. — С человеческим телом тебе больше не нужно питаться, так зачем он тебе теперь? — Том тянется к бокалу с янтарной жидкостью, продолжая следить за игривой стервой. — А зачем тебе я? — Гермиона улыбается и смотрит на него с очарованием, поддаваясь навстречу. Она всё еще не может привыкнуть, что ей больше недоступна убивающая притягательность сирены, и по привычке смотрит с хитрой искрой на своего человека. Он чувствует, как Гермиона поглаживает, ластится как кошка, пытается вытащить из него информацию. Он закрывает глаза, отдаваясь нежным массирующим рукам без остатка. Как же он мечтал, чтобы она всегда была рядом. Как трофей, победа, триумф своей силы воли. И как женщина. — Я уже говорил, что хотел быть с тобой рядом. Я тосковал и обещал вернуться. Ты всё ещё не можешь принять меня как влюбленного мужчину? — Том поднимает испытывающий взгляд на кудрявую красавицу, что ненароком вонзает коготки ему в плечи. — Но ты еще и лживый мужчина, — добавляет она сквозь зубы. — Я стану твоей ценой бессмертия, но всё ещё лелею надежду, что и погибелью. — Ты всё ещё злопамятна, — снисходительно улыбается Том на слабые попытки вывести его из себя. Пусть плюётся ядом, в нём его больше. Хватит всем. Она грациозной походкой обходит кресло и садится ему на колени. Гермиона рассматривает точеный лик Тома и проводит кистью руки по линиям скул. — Отпусти мою сестру, Том, — дрогнувший и тоскливый голос сдаёт её с потрохами. Она всё еще хочет оставаться властной и господствующей над ним, но стоит произнести вслух то, что так ранит, как она выдаёт себя. — Я знаю, что ты мне солгал, — продолжает Гермиона, поглаживая его напряженные скулы. — Я не виню. Такова суть твоей природы, — она снисходительно улыбается, не замечая того, как Том разглядывает её подрагивающие губы. — Я займу её место. Только отпусти. — Нет, — тут же отрезает он. Не сдерживая себя, Гермиона цепляется в шею своего надзирателя, чтобы задушить его в отместку за то, как душит её он сам, запирая в каюте. Она сжимает его горло, уже приготовившись к удару или тому, как он её оттолкнёт, но Том продолжает пронзительно смотреть в её слезящиеся глаза. Она ненавидит, полна ярости и желчи, но непослушные пальцы не давят сильнее. Вот он, его пульс, совсем рядом. Она чувствует, как бьётся человеческая жилка под холодными пальцами, но тот не предпринимает ничего, покрываясь алой краской. — Отпусти её, и я сделаю всё, что угодно, — шипит она, продолжая душить. Но видя то, как он бессилен против неё, Гермионе больше не хочется убить. Хочется убежать от пронзительного взгляда подальше, хоть в море, хоть на чужую сушу. Она расслабляет свои пальцы, слыша то, как он вбирает в себя воздух. — Твоя сестра за моего отца, — произносит он охрипшим голосом. — Всё честно. Гермиона стискивает зубы от злобы и, дав хлесткую пощечину, бежит к кровати, зарываясь в подушки, чтобы заглушить свои крики злости и скрыть слезы. Здесь нет морской воды, которая спрятала бы их. Том уходит, чтобы вернуться вечером.
