(не) лето

      Через четыре года и четыре месяца после эпидемии       Все чаще Ноткин ходит к Сабурову, уже не так сильно убитому горем. Катерина пережила Песчанку, но зависимость убила ее вскоре после и, рядом со Стержнем говорят — Клара спасла Александра одним своим присутствием, как панацея от боли утраты. Хан справедливо полагал, что рядом с безутешным отцом просто была его дочь. Ноткин молча кивал его суждениям.       Без конкретных слов получается так, что Гриф сотрудничает с Сабуровым — через Ноткина, который держит Склады одной рукой, а другой — строчит письма Хану в Сгусток и передает вместе с теми, что приносит Капелле Мишка.       В разгар зимы Капелла становится беспокойней, часто просыпается по ночам и тяжелыми шагами по лестнице будит Хана — может, и специально. Может, это и к лучшему, любящий муж из Хана никакой, даже его комната на нижнем этаже, но быть любящим другом — его обязанность.       Ноткин — сегодня обошлось без выдуманного предлога, рано утром нужно быть у Сабурова — остается на ночь в сгустке, и просыпается, кажется, первым, а его возня будит уже Хана.       — Чего ты? — Хан прикрыл глаза, кажется, минут на пятнадцать, но на часах уже три. Почти час назад Ноткин пришел от Капеллы после их чай-кофе-поговорим на ночь.       — Я слышал Капеллу, — он трет глаза и берется за трость, стоящую около кровати — только для дома. — Она плакала, кажется.       — Я пойду, не вставай.       — Пошли вместе.       Спорить с ним бесполезно, попытаться помочь с задеревеневшей после сна ногой — тоже, поэтому Хан накидывает халат и просто выходит вперед, оставляя дверь комнаты открытой.       В январе ночи особенно холодные, окна от ветра чуть ли не ходят ходуном, а Капелла перед ним, схватившись за стол, стоит босиком. Она включила на кухне свет, но немигающим взглядом смотрит себе на руки.       — Виктория? — Хан идет осторожно, быстро машет Ноткину за спиной, чтобы был тише, — Вика?       — Каспар? — она дрожит, волнуется всем телом, — это ты?       — Это я, — он оказывается рядом и тут же накидывает ей на плечи свой халат, приобнимая, — Я прямо здесь. Не хочешь присесть?       На большом мягком диване они умещаются втроем — Ноткин отдает свой свитер, чтобы укрыть Капелле ноги. У нее все еще трясутся руки, когда она выпивает второй стакан теплой воды, не встречаясь ни с кем глазами. Она молчит еще с минуту, а после Хан ложится к ней поближе, осторожно обнимает за талию, пока Ноткин растирает ее холодные руки одновременно пытаясь сесть так, чтобы дать ноге покоя.       — Мне... Мне приснилось... — Ее взгляд постепенно проясняется, а лицо из расстроенно-испуганного становится около обычным, разве что лишенным привычной теплоты: улыбка не касается губ, брови нахмурены. Ставшие заметными скулы только добавляют холодности, ей на самом деле не присущей. — Приснилось, что меня душат. Сначала я сама, потом какая-то женщина...       Хан переглядывается с Ноткиным.       — Мария? — Спокойно, без сожаления или оправдания. Мария сильная Хозяйка, и сила ее ночью может жить и без нее.       — Нет, — Капелла усмехается, но расстроенно, — похожая на нее.       — Старшей сейчас... Три, получается, — подает голос Ноткин, тихо, почти звеняще — или это тишина сказала свое слово.       — Они еще маленькие... Я не знаю.       Капелла тихо плачет, закрывает лицо ладонями, и Хан обнимает ее, а Ноткин гладит ледяные руки и в унисон со знакомым звоном говорит, что все будет хорошо. ***       — Вы уже выбрали имя?       В конце недели выдается особенно солнечный день, и Ноткин находит время вытащить Хана из кабинета в Сгустке, обещая принести Капелле что-нибудь из магазина рядом со стержнем или, на крайний случай, пойти торговаться с Андреем. После полудня город оживляется, а от дома Лары Равель детские голоса слышно особенно громко. И как только она справляется.       — Я хочу назвать его Виктором, — они умастились на скамейке с видом на Жилку, среди суматохи, которую создают дети, их и не заметить, — в моей семье так не принято, но... Теперь у меня другая семья.       В солнечном свете Ноткин переливается, почти блестит, а шрам на щеке особенно выделяется — раньше Хан часто целовал его, но со временем до того привык, что совсем забыл. После утреннего снегопада у него до сих пор не высохла шапка; опять, наверное, метался по всему городу по поручениям Сабурова. Господи.       — Никита.       — М?       Красивый, Господи, какой же он красивый: щек касается солнце — горячее, после двух месяцев холодов почти обжигающее. Ноткин улыбается ему — с душой, как умеет, даже если до смерти устал, а мешки под глазами уже не станут незаметными. Может,       теперь он прячет там Артиста, чтобы не сбежал.       — Я уеду следующей осенью.       Он не сразу перестает улыбаться, уголки губ, как поддетые иголкой, опускаются медленно, и к нему возвращается обычная встревоженность и груз обязанностей, забивших тяжелую от мыслей голову. Господи.       — С Данковским? — Скажи что-нибудь еще.       — Да, он зимует здесь, ты знаешь. Останется на все лето, а после уедет со мной.       — А Капелла? — Скажи обо мне. Или хотя бы о себе.       — Она думает, что дочка Бураха на ее стороне, — Ноткин серьезно кивает, — она еще маленькая, но, ты знаешь, слышит чуть ли не больше, чем нынешние Хозяйки.       — Рассказала бы хоть что-нибудь интересного, — он смеется, но невесело. Скажи о нас.       — Тая любит Капеллу, поэтому степнячки на ее стороне... Ласка, хоть и не слишком часто оставляет Петра одного надолго, тоже с ней. Спичку натаскивает Данковский, он тоже с часу на час уедет учиться.       Конечно, дети. Дети Капеллы, которые были раньше родного сына и вместе с еще неназванным мужем. Больше них он может доверять только...       — И ты. — Только не молчи.       — И я. — Снова смеется, хватается за ногу, — голова от тебя разболелась. Я бы очень хотел толкнуть тебя в тот сугроб, который там Гриф с Рубином начистили Ларе около дома, — кажется, с него все утро катаются дети, — ладно.       Ладно?       — Ладно?       — Еще я дурак и хотел бы, чтобы ты меня лет за пять до отъезда предупредил.       — Это я дурак...       — Да. Ты тоже, — Ноткин хохочет, ловит глазами солнце, и руками в перчатках накрывает замерзшие уши Хана. — Я буду ждать тебя на каникулы. Когда они у вас, у студентов. Пусть Данковский берет тебя с собой, все равно катается к Бураху, как к себе домой.       Если бы Капелла не ждала их дома к четырем часам, Хан мог бы согласиться просидеть тут до самой ночи, пока не поднимется ледяной ветер, а на улице не станет совсем пусто. Чтобы расцеловать Ноткина, его шрам и красные щеки, его холодный нос, обветренные руки, его усталость, все обязанности, на которые вешает на него Комендант Сабуров. Хан заберет его с собой, увезет в столицу его сердце, украдет Артиста, чтобы представлять, что с ним душа Ноткина.       — Капелла мне как родная, я перееду в Сгусток, если будет нужно... — Не переедешь, куда ты без своих Складов. А у Капеллы аллергия на кошачью шерсть, — подниму на уши всю Степь и Бураха. И Грифа, и Каменный двор. Буду ждать к себе Столицу.       Они совсем недолго обнимаются — щеку колет шарф Ноткина, Хан хочет запомнить их такими: теплыми, колючими, в шапке, без шапки, с замерзшими ногами, с Капеллой, которая ждет в Сгустке, с Городом, который тяжело вздыхает холодным, зимним ветром в голый затылок. С сестрой, которую съедает гордость, с любовью, которая прячется на Складах, где даже почти не ветрено. — Как же мне без вас?