102

В его машине оказалось на удивление светло и просторно. Лена забралась в большое кресло, обитое бежевой кожей, задержала взгляд на деревянных четках с крестом под зеркалом. Пахло не химозной хвоей, как у Винтажа, а практически ничем, и лишь немного — его одеколоном, табаком и от чего-то лесом, прелой листвой и грибами. — Где ты был? — удивленно спросила она, совсем не подумав о том, что выглядит, как ревнивая жена. Или бабушка. На резиновом коврике остались россыпь осенней листвы да комья грязи с подошвы. У Гриши под ногами было то же самое. — В парк ходили с пацанами, — беспечно ответил он, заводя машину. — Не успел убраться. Ничего? Лена подцепила кленовый листок носком чистого кожаного полусапожка. Почему-то расхотелось уточнять, что именно они с пацанами делали в парке. — Ничего. Бросила взгляд на Гришу. В профиль он тоже был красивым. Сосредоточенно глядел на стрелки на приборной панели, ждал, пока прогреется мотор. У него в кармане зазвонил сотовый. Гриша с раздражением вынул его и сбросил. Сунул телефон в подстаканник, почти извиняющимся тоном обратился к Лене: — Братва сегодня гуляет. Надо подскочить поздороваться, иначе они нам покоя не дадут. — А ты не хочешь с ними? — Я хочу с тобой. Она смутилась и уставилась в окно прямо перед собой. Машина плавно тронулась, встраиваясь в поток. — Ты пристегнулась? Лена потянулась за ремнем. Щелкнула замком. Снова невзначай пересеклась с Гришей взглядом — он улыбнулся уголками губ и устремил взгляд обратно на дорогу. Большие ладони лежали на руле расслаблено, придерживая его снизу — Лене казалось непонятным, как машина не теряет управление. — Как твоя рука? — спросила она с тревогой. Гриша выглядел так, будто и не было ничего. — Болит, таблетки пью. Доктор сказал, если бы не ты, могло бы быть хуже. — Куда уж хуже… Солнце клонилось к горизонту, заставляя щуриться в теплых лучах. В приоткрытое окно врывался ветер, шумели машины. Гриша подкрутил музыку погромче, и Лена почувствовала себя на своем месте. С ним было… спокойно? Мимо проносилось Садовое кольцо. Важными громадами возвышались сталинки, золоченые отблесками заката, мелькали прохожие, спешащие из многочисленных офисов к метро и остановкам. Под мостом тяжело бились о каменные берега темные воды Москвы-реки; Мерседес легко взлетел на мост, проносясь над водой темной птицей. Пахнуло влагой. Гриша свернул в противоположную сторону от центра, и автомобиль затерялся в узких дворах. Лена и забыла, что Москва бывает такой, не панельно-проспектной, просторной, высокой и спальной, а будто вышедшей из позднего советского фильма. Желтые фасады облепил новый, современный мир: многочисленные вывески пестрели всевозможными завлекательными названиями. Нагромождением жались друг к другу разномастные ларьки и пристройки. Шаурма в сырном лаваше, газеты, мороженое, «Интим 24/7», игровые автоматы… Гриша приткнул Мерседес в маленьком дворе, залитом асфальтом. Двор являл собой обратную сторону величественных фасадов, грязную, некрасивую, заплеванную, с открытыми мусорными баками и ржавыми решетками на окнах. — А мне… Он уже заглушил мотор и хлопнул дверью машины. Лена в панике осмотрелась: она совсем не поняла, что значит поздороваться с пацанами и нужно ли ей выходить. Но Гриша обошел капот, открыл ее дверь и подал руку. — Идем? — Туда? — Не боись, там все свои. Саню ведь знаешь? Лена осторожно кивнула. Винтаж, которого она насмерть перепугалась на темной улице однажды, теперь был ей знаком с другой стороны. — Мы недолго. И все равно не отпускало чувство смутной тревоги. Сама не заметив, будто случайно, она тронула его за рукав. В темноте холодного подъезда со стершимися за десятилетия ступенями Гришина ладонь показалась горячей. Придало уверенности. В крохотном лифте им едва хватило места. Лена почти уткнулась носом в его грудь, в ужасе вслушиваясь в лязг ржавых механизмов. Откуда-то сверху доносились музыка и гул голосов. На площадке все стало ясно. Из приоткрытой квартиры номер двадцать девять лились звон бутылок, заливистый женский смех, гогот парней и бодрая музыка. Гриша осторожно заглянул в коридор, прислушался. Лена высунулась из-за его плеча с любопытством и страхом, ощущая себя, будто в шпионском кино. Вдруг Гриша поддал по двери ногой и заорал. Завизжала от испуга Лена, завизжали девчонки в глубине квартиры. — Придурки, вы в трамвае родились?! Закрывать не учили?! На шум выскочил румяный Винтаж в мятой футболке, заправленной в штаны лишь с одного бока. — Гриша! — он повис на шее друга, поджав ноги, будто ребенок. Из арки выглянул Барсетка с бутылкой коньяка в руках, за ним Малина, взгляд которого плыл и не фокусировался ни на чем, кроме Барсеткиной бутылки, и то — изредка. Испуганная Лена спряталась у Гриши за плечом и снова инстинктивно вцепилась в рукав кожанки на его локте. — Давайте, пацаны, — он с усилием отцепил от себя Винтажа и сунул тому в ладонь купюры. — Погуляйте. — Не-е-е, Гриш, не пойдет… — Винтаж осуждающе выставил вперед палец. — Мы же братаны, это наше дело, общее, пацанячее. Ты нас не уважаешь, что ли? — Ох и чепуха ты, — Гриша вздохнул. Парни закивали, поддерживая то ли его, то ли Винтажа. Их утянули в маленькую кухоньку. Стол ломился от закуси, плыли в вечернем мареве блестящие бока бутылок с алкоголем. Квартира была старой, обжитой, уютной и чем-то напоминала ее собственную. Вдоль стены тянулся плешивый полукруглый диванчик, колченогие стулья чередовались с белыми табуретами в крапинку; кроме знакомых ей парней обнаружились еще несколько, все бандитские рожи, как на подбор, с ними — нарядные девчата. Грише освободили место на диванчике. Он сел, потянул за собой замешкавшуюся Лену: та едва не упала ему на колени, вовремя уперлась рукой, устроилась рядом, тесно прижимаясь бедрами с одной стороны к нему, с другой — к грудастой брюнетке в точно таком же розовом топике, как у Дашки. — Гриша, горькой? Кто-то протянул через стол бутылку водки. Гриша накрыл граненый стакан ладонью, мотнул головой: — Я за рулем. Зазвенели бокалы. Лене плеснули кислого морса, который предполагалось разбавлять «Беленькой». С плеч легко соскользнуло пальто, смявшись между облезлой спинкой дивана и поясницей. Ухо обожгло горячим шепотом, чужая ладонь осторожно, почти невесомо коснулась спины, по коже побежали мурашки. — Еще немного. Потерпи. Зазвенели бокалы. Лена тоже чокнулась, повинуясь общему настроению. — За фарт по жизни! За нас! Лена сморщилась, морс был клюквенным. Гриша сунул ей ломоть черного хлеба, густо намазанный икрой. На столе, казалось, был весь местный круглосуточный и половина витрины дорогого супермаркета. — Я не ем, — Лена в ужасе уставилась на икру. Она и не пробовала-то никогда. Выглядело, как гадость, и пахло соленым. Отвергла она и сервелат, который Гриша с радостью умял за нее, осторожно взяла бутерброд с красной рыбой и щедрым куском сливочного масла. Напомнило театр. Они всегда ходили с бабушкой на какую-нибудь постановку под новый год и обязательно брали в буфете по бутерброду, завернутому в прозрачную пленку. В последний раз смотрели «Вишневый сад». «Я не переживу этой радости… Смейтесь надо мной, я глупая…» Где-то в соседней комнате зазвонил телефон. Все резко затихли. Замерли граненые стаканы, не коснувшись стола, Малина так и застыл с горстью сушеного кальмара в руках. — Принесите, — спокойно бросил Гриша. Винтаж подорвался с табуретки. Через несколько минут возник в дверях, неся на вытянутых руках дребезжащий телефон с трубкой и дисковым набором, за которым волочился шнур. — Ответь. Винтаж снял двумя пальцами, словно держал гранату. Боязливо приложил к уху, послушал. Потом, прижав трубку микрофоном к телу, шепнул, перекосившись от ужаса: — Димон звонит. Который с Духомором. — Скажи ему… «Се ля ви». Винтаж послушно повторил. Повесил трубку. Ошарашено оглядел присутствующих. — Знаешь, что это значит? — серьезно спросил Гриша. — Не-а… — «Не мы такие, жизнь такая». — А-а… — Винтаж с облегчением выдохнул и бряцнул телефон прямо на столешницу. — За свободу и за порядочных людей, — Гриша поднял стакан с морсом, как у Лены. Чокнулись. Из-под стола появилась гитара, тоскливо дрогнули струны. Инструмент передали незнакомому парню. — Попоем? — предложил кто-то. Барсетка отлепился от бутылки с коньяком и приосанился. Сбивчиво прозвучали первые аккорды, повеяло обреченностью и задумчивой тоской. — Я начал жить в трущобах городских… — И добрых слов… — Я не слыхал… Голос у мрачного толстощекого Барсетки оказался неожиданно глубоким. Пробирало. Он по праву солировал. Остальные подтягивали, как могли, на разный лад. — Вы увидав меня не прячьте взгляд… — Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват… Тяжелая рука Гриши легла ей на плечи. Лена доверчиво прижалась к его боку, раскачиваясь вместе с ним в такт музыке, и жадно прислушивалась к словам. Текст она не знала. Гриша тоже не пел. — Не признаете вы мое родство… — А я ваш брат… — Я человек… За окном уже сгустились сумерки. Кто-то зажег тусклую лампу. Лена прикрыла глаза, погружаясь в прострацию и отдаваясь в волю Гришиных рук. Ее разморило от усталости и эмоций: слишком много всего произошло за день. Она не хотела думать и бояться. Даже среди этих людей, с которыми она прежде никогда не села бы за один стол, ей было хорошо и надежно рядом с ним. — Откройте двери, люди, я ваш брат… — Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват… Мягко сошли на нет струны, угас голос Барсетки. Все сидели в тишине, не пискнули даже девчонки. Потом молча, не сговариваясь и не чокаясь, выпили. — Пойдем мы, — в полтона сказал Гриша. Лена повиновалась, как во сне. Выбралась из-за стола, держась за вовремя предложенную руку и едва не упав к кому-то на колени, повернулась, чтобы он накинул на нее пальто. Гриша пожал пацанам руки, протягивая ладонь через стол. — Может, «Владимирский Централ»? — робко попросил Малина, когда они уже выходили. Лена плотно притворила дверь двадцать девятой. Шагнула вслед за Гришей в слабо освещенную кабинку лифта. Не сдерживаясь, ткнулась носом ему в грудь, с удовольствием вновь ощущая знакомый запах и ставшее привычным тепло. Он вдохнул, крепко обнял ее, скользнув руками под пальто по шелковистой ткани блузки, как будто давно этого ждал. С глухим грохотом сомкнулись двери лифта. — Чего ты? — шепотом спросил он, смахнув пальцем едва-едва выступившую на ее глазах влагу. — Песня грустная, — коротко ответила Лена.