102

— Да куда ты меня тащишь! — возмутилась Лена, вырываясь из крепкой хватки Винтажа. У того губы застыли сухой корочкой и подрагивали руки. Привычная курточка с лампасами смялась и перекосилась на одно плечо. Он не выспался и устал. Но Лену не слишком беспокоило состояние Винтажа. Сейчас она должна была быть рядом с Гришей. — Гриша сказал везти тебя домой. — Я не слышала. — Он сказал в любой непонятной ситуации везти тебя домой! — Лена впервые услышала, как Винтаж повысил голос. Сорвался, будто перед истерикой, которая совсем не вязалась с образом простого дворового пацана. — Он мой братан, а я всегда делаю так, как говорит мой братан! Винтаж расставил руки, перегораживая Лене узкий коридор. Она давно потерялась в подсобных помещениях: пахло бензином и испорченными продуктами, что мешало определить, в какой они части здания. — Тогда ты мне все расскажешь! — грозно сообщила Лена, уткнув палец Винтажу в грудь. Он торопливо закивал и подтолкнул ее к неприметной двери. Они выскочили другой стороны, к машине Винтажа, притаившейся у насоса для подкачки шин. У правого колеса застыла засохшая лужа — кого-то вчера успело вырвать от приема спиртного внутрь. Лена плюхнулась на переднее и скрестила руки на груди, дуясь на глупого Винтажа и дурацкое требование Гриши. Что вообще за термин такой, непонятная ситуация? То есть, любой из его дружков может выпроводить ее домой, как только ему вздумается? Ну и пусть, пусть сам теперь разбирается с этим стариком и хитрым парнишкой в кепочке… Винтаж не с первого раза вставил ключ в зажигание и рванул с места. Лена со стыдом поняла, что погорячилась. Она переживала за Гришу. Даже больше, страшно боялась за него, аж до тупой тянущей боли под сердцем. — Кто эти люди? — Духомор и Димон, — коротко ответил Винтаж. Вонючка-елочка под зеркалом дергалась туда-сюда вместе с тем, как он рвал газ или заходил в поворот. Туда-сюда. Вот как. Лену пробрало ознобом. Значит, этот мерзкий старикашка не просто так обратился к ней тогда в цветочном. Он знал, кто она. Понимал, что она может быть интересна Грише. А Димон это тот самый, который «се ля ви», тот, который… — Это Димон прострелил Гришке плечо. Он без тормозов, Димон, — подтвердил ее догадки Винтаж. Он двумя руками цеплялся за руль, так крепко, как будто тот был живым и норовил вырваться. — Он бы нас всех порешал, с него станется. Теперь стало понятно, почему Барсетка умолял звонить Виталику, Гришиному брату. Если бы Гриша показал свои эмоции, без новой перестрелки было бы не обойтись, и только старший брат мог сейчас сгладить конфликт. Договориться. Лена вспомнила, как клала перед отвратительным старикашкой завернутый в целлофан букет, и ее передернуло. Захотелось помыть руки хотя бы просто от того, что она находилась с ним в одном помещении. Вот уж точно Духомор. Хуже Мухомора. Она почувствовала, как дрожит. — Они ведь договорятся, да? Винтаж дернул плечом. — Хрен знает. Вообще, терки за объект на съезде, который сразу после заправки. Там не только мы и Духомор претендуем, там еще пацаны… Винтаж махнул рукой, всеобъемлюще описывая сложность ситуации. Лена не хотела вдаваться в подробности бандитских разборок: это был не ее мир. Может, Гриша был прав, желая уберечь ее от всего этого. — Я боюсь за него, — тихо сказала Лена. Винтаж на миг оторвал взгляд от дороги и глянул на нее. — Он знает, что делает. Он фартовый. Идти домой было не страшно, но неловко. Неловко от того, что не страшно. Лена должна была рвать на себе волосы и каяться, что убежала от бабушки и провела ночь с ужасным и крайне отвратительным бандитом, но ей не было стыдно. Ей было хорошо с Гришей, и произошедшее стало закономерным продолжением того, как они тянулись друг к другу. На теле еще осталось ощущение его рук, на коже — запах, на бедре едва заметная синева от его пальцев. Она помнила вкус его губ, помнила, как он жадно ловил ртом воздух, наслаждаясь ей, и как все тело сводило от желания рядом с ним. Она помнила жар его прикосновений и невероятное ощущение, когда он двигался в ней, и как нежно он гладил ее по волосам, когда она засыпала. Разве это было то, чего стоило стыдиться? А теперь она боялась щуплого паренька с раскосыми глазами, потому что однажды уже видела кровоточащую рану у Гриши на плече. И старика, который смотрел на нее, как на приколотую к бархату бабочку тогда, в цветочном. А бабушку она больше не боялась. Совсем. И лишь немного — боялась за бабушку. Поэтому, когда та всплеснула руками и обрушилась на нее со стенаниями и завываниями о том, что обзвонила все больницы и морги, не обнаружив внучку в постели утром, Лена отодвинула ее плечом и прошла в квартиру. Сказала: — Я уже большая, ба. Я буду учиться и помогать тебе по дому, но сидеть здесь целыми днями, как дура, я не стану. А потом она приняла душ, с сожалением смывая с себя запах его тела, оделась и пошла в университет. Как ни в чем не бывало. Ленино появление посреди пары произвело фурор. Илюшина обомлела, не веря, что кто-то, тем более, прилежная Леночка Журавлева, может заявиться с опозданием на полчаса и как ни в чем не бывало прошествовать на свое место, к Даше Сорокиной, без объяснения причин. На парте Лену ждал остывший кофе. Она села, вынула тетради, ничуть не смущенная возникшей в аудитории тишиной, кивнула Дашке, разодетой в белоснежную меховую жилетку и кожаные лосины, пригубила кофе. — Журавлева… Вы что… себе… «Позволяете», — продолжила Лена про себя. Аккуратно поставила стаканчик на парту, окинула взглядом сверху вниз Ритку, вытаращившуюся с первой парты, скромно улыбнулась: — Продолжайте. Илюшина открыла и закрыла рот, не готовая к такой наглости. Уткнулась обратно в учебник, продолжив монотонно начитывать правила. — Лен, что случилось? — шепнула Дашка, притеревшись к ней плечом. Уж подругу-то было не обмануть показной уверенностью в себе. Она видела, что Лена напряжена, как струна. Вот-вот лопнет на высокой ноте. Но Лена не могла ответить на Дашин вопрос. Она не знала, жив ли Гриша. Не знала, как сказать подруге, что до ужаса боится того отвратительного старикашку, Мухомора, который глядел на нее в цветочном, будто приценивался. — Я не знаю, — честно ответила Лена. Даша выдохнула и стиснула пальцами ее руку. В конце дня Лену ждал букет. Она увидела розовые розы еще издалека, с лестницы: лепестки казались желтоватыми в свете лампы на столе охранника. Она не сомневалась, что это для нее: немногочисленным юношам, учившимся на педагогическом, пока что хватало возможности и фантазии лишь на розочку в целлофане и шоколадку. От большой любви — на коробку конфет «Коркунов». Эта охапка роз могла быть только от Гриши. — Где он? Он ушел? — Лена подлетела к охраннику. Пальцы коснулись стеблей, кожу укололи шипы, но Лена не отдернула бы руки, даже если бы поранилась до крови. — Мазуров-то? — Илья Константиныч оторвался от сканворда. — Так это не он принес. А такой товарищ… в куртке с лампасами. Давай, забирай, Журавлева. Устроили мне тут клумбу. Лена подхватила цветы, прижала к груди, оглядела на наличие записки. Та действительно крепилась к широкой розовой ленте. Три каллиграфически верные строчные прописные буквы. «моя». И точка в конце. Лена сорвала записку и сунула в карман пальто. Выйдя на улицу, вытянула из сумочки телефон с розовым брелоком-собачкой. Она редко звонила ему сама, практически никогда, но сегодня без раздумий нажала на «вызов». — Алло? — Лена, — судя по голосу, Гриша улыбнулся. У Лены отлегло от сердца. — Понравились цветы? Она задохнулась. Как он мог думать о цветах, когда она всерьез боялась за его жизнь? — Ты цел? Я места себе не находила… — Саня заберет тебя. Я не хочу, чтобы ты возвращалась одна сейчас, — сказал он вместо ответа. На фоне слышались голоса и шум дороги. Предвосхищая вопрос, добавил: — И Сорокину тоже до метро подкинете. — Я думала, вы там друг друга перестреляете! — Когда все закончится, сходим с тобой в Большой Театр. Сама выбери, на что. — Дурак, — выдохнула Лена. По крайней мере, он мог говорить и вести машину. Лена с ужасом представила, сколько ей еще раз придется переживать за него. Вспомнила его улыбку и серьёзный взгляд серых, как гранит, глаз. Она хотела волноваться за Гришу. И только за него. Впереди у дороги стоял Винтаж и курил, катая сигарету из одного угла рта в другой. Увидев Лену, он сделал шутовской реверанс и приглашающим жестом распахнул заднюю дверь. Если Гриша хотел оградить ее хоть от всего мира, так тому и быть. Ночь прошла спокойно. Бабушка, конечно, обижалась. Хмурилась, включила на полную громкость сводку новостей, когда рассказывали о каком-то очередном ОПГ — в назидание. Лена игнорировала этот молчаливый конфликт. Наворачивала драники, попутно читая книгу по педагогике, и запивала горячим чаем. Привычно бубнило радио на столе, тянулось стальной антенной к ровному желтому свету от лампы под потолком, на плите еще осталась жирная, пахнущая драниками сковорода, за ажурным тюлем царил холодный ветреный вечер. Она не видела Гришу меньше суток, а уже скучала. Но теперь у нее был телефон, и Лена знала, что через пару часов, после душа, заберется под теплое одеяло и будет писать ему смс. Кажется, она так и заснула, уронив телефон на грудь и не выключив настольную лампу. На следующий день нужно было к третьей паре. Лена лениво завтракала, переключая каналы по телеку. Остановилась на добродушном усатом лице Леонида Каневского. «Впрочем, это уже совсем другая история…» Бабушка возилась с формой для выпечки. Хотела сготовить что-то из творога: Лена к запеканкам была равнодушна, особенно с утра. Перебирала в уме платья, решая, какое надеть в этот дождливый день. В дверь позвонили. Лена закатила глаза — лишь бы не Сёмочка с бабой Томой. С другой стороны, тогда будет, кому съесть запеканку. — Лена, спроси, кто там. Фух, не Сёмочка. Лена отставила чашку с кофе и медленно двинулась в коридор. Прежде, чем спросить, прижалась к дверному глазку. И застыла, словно окаченная холодной водой. За дверью был милиционер. Настоящий. В форме, висящей на нем мешком, погонах, в фуражке с козырьком и при портфельчике подмышкой. Милиционер поднял голову и позвонил еще раз — звонок заплакал долгой протяжной трелью. Под пластиковым козырьком фуражки, надвинутой на лоб, щурились раскосые глаза. Вид милиционера в форме всегда вызывал у Лены уважение и ощущение безопасности. Но не сейчас. Не сейчас, когда перед ее дверью стоял Димон, щуплый хитрый чёрт при настоящем дьяволе. Мухомор, как и положено дьяволу, прятался где-то в тени, за пределами ее взора, в деталях. Наяву был только его злобный демон. — Открывайте! Милиция! — крикнул Димон и стукнул кулаком в дверь. Потом, для убедительности, снова надавил на кнопку звонка. — Милиция? — обеспокоено переспросила бабушка, нарисовавшись позади. Лена, взволнованная, не услышала перестук тапочек. — Открой, Леночка, они ошиблись, наверное. Лена развернулась, прислонившись к двери спиной, диким взглядом посмотрела на бабушку и приложила палец к губам. Она ни за что не собиралась впускать Димона в дом. Только не его. — Тише! Нельзя открывать. — Почему, Леночка? — бабушка засуетилась, глядя то на внучку, то на дверь. — У нас что-то запрещенное в квартире? — Открывайте! У меня ордер на обыск! — гаркнул Димон за дверью, не переставая трезвонить. Удары сыпались на обитую дермантином дверь так, что она аж тряслась. И откуда столько силы в щуплом теле? — Тише, тише, ба, — повторила Лена. Схватила непонимающую бабушку за плечи, толкнула в сторону своей комнаты. Та, растерянная и испуганная, аж выронила вафельное кухонное полотенце. — Это неправильный милиционер. — Как же неправильный? Что ты притащила в дом? Лена, я же умоляла, просила, не связываться с уголовниками! — Милиция! — орали сзади. На этаже слышались шаги и голоса. Димон был не один. — Как же так! — бабушка задышала тяжелее. Жесты становились резче и судорожнее. — Нас посадят! Господи! Стыд-то такой, Господи, спаси… Лена запихала бабушку в комнату. Та, схватившись за сердце, медленно опустилась на застеленную узорчатым покрывалом кровать. Лена вытянула из-под подушки телефон, метнулась обратно в коридор, закрыла дверь. Входная мелко дрожала. — Милиция! Если не откроете, будем ломать дверь! У нас ордер! Она набрала Гришу. К счастью, тот ответил мгновенно. — Гриша… — Лена? Что случилось? Язык не слушался. Рука, которой она держала телефон, тряслась, и брелок-собачка мотался из стороны в сторону. — Здесь… Димон и Мухомор… Я ничего не понимаю… Они ломают дверь… — Не открывай им. Ничего не говори, сиди в комнате тихо. Я сейчас приеду. Он отключился. В дверь на счет «р-р-раз» ударили чем-то тяжелым. Та дрогнула, но устояла. Лена сползла вниз, на скрипучие доски старого паркета, и обняла колени руками. Она не хотела думать о том, что эти страшные люди собирались сделать с ней, если Гриша не успеет. Они больше не кричали «милиция». Просто долбили в дверь и переругивались между собой. Лена не знала, сколько их, и не собиралась смотреть в глазок — сколько бы их ни было, она не могла противостоять им. Бабушка звала из комнаты. Но Лена прислонилась к двери спиной и молчала. Не смотрела на время, лишь нервно крутила в пальцах брелок. Входная треснула. Замок держал крепко, на удивление, но трещина прошла рядом. Лестничная клетка вмиг взорвалась ликованием. Ударили еще, старое дерево жалобно заскрипело, прогибаясь. Лена зажмурилась. Когда они войдут, она не хотела их видеть. К ногам полетели щепки. Вдруг настроение кричавших изменилось. Прозвучало испуганно-визгливое «мы из милиции» и тут же прервалось криком и бранью. Лена приоткрыла глаза. Дверь была на месте, в щель трещины просматривалось лишь мельтешение ног. Возня явно перерастала в драку. Что, если Гриша там один против них всех? Может быть, ей выйти, закричать, вызвать настоящую милицию, в конце-концов? Нет, кто ж их теперь разберет, кто настоящий, а кто нет… Она вспомнила слова Винтажа: Гриша знает, что делает. Она не станет ему мешать. Кто-то громко закричал, как от боли. Послышался грохот, топот, потом хлопок двери. — Я сейчас буду жаловаться! Безобразие! Тут! Устроили! — завизжала на высокой ноте соседка. Крик боли повторился. Лена сжалась, не зная, кому принадлежит голос. — Жаловаться! Буду! Все стихло. Голоса спустились ниже, еще ниже, топот сбежал вниз по лестнице. В сломанную дверь негромко постучали. Лена подорвалась, подскочила, прильнула к глазку. Тут же дрожащими пальцами провернула замок, распахнула, кинулась на встречу. Все его лицо было в крови. Зубы, под носом, капли текли с всклокоченных волос. За спиной возились Винтаж, Барсетка и Малина. Последний баюкал на груди левую руку. Гриша шумно шмыгнул носом. Лена рванулась к нему и крепко обняла, прижавшись к широкой теплой груди. Живой. Относительно целый. Он поднял руки, будто не хотел касаться ее грязными ладонями, но потом передумал и обнял. Его прикосновение согрело. Больше было не страшно. Сзади послышались шаркающие шаги тапочек. Лена обернулась и лишь на мгновение увидела бабушку. Та смертельно побледнела, на выдохе прошептала «Батюшки мои» и, схватившись за сердце, осела на пол.