Драгоценный

      Ло Бинхэ подлез под его руку неожиданно. Не сказать, чтобы Шэнь Цинцю, конечно, сильно удивился внезапному порыву ученика, однако легкое беспокойство тонко коснулось его души. В одно мгновение омега смиренно водил кистью по бумаге, вырисовывая длинные ивовые ветви, касающиеся водной глади, а в другое — черная макушка настойчиво ткнулась ему под локоть. Так обычно выпрашивали ласку бродячие щенки, жалостливо виляя хвостом и понуро опустив уши. Шэнь Цинцю тяжко вздохнул и позволил ученику маленькую вольность. Бинхэ тут же просунул мордашку и принялся дожидаться, пока учитель его погладит, уже привычно закатив глаза. Шэнь Цинцю на провокацию повелся, а затем с удивлением удержал рвущийся наружу позорный вскрик.       Альфа обхватил его со спины и бесцеремонно оплел руками поперек груди, крепко прижимая к себе. Уткнулся носом в стык плеча и шеи как-то совсем печально и обиженно засопел. Здоровый взрослый лоб.       — Бинхэ, — мягко позвал его Шэнь Цинцю и аккуратно потрепал по крупным кудрям. — Ты перепутал меня с Цзю-ди? — улыбнулся он почти коварно, подначивая.       Что-что, а перепутать их с младшим братом было довольно сложно даже со спины, несмотря на то, что они походили друг на друга, как два драгоценных нефрита. Кроме того… Запах у Цзю-ди был искристый и густой, как патока, постоянно переливался тяжелыми отголосками прошедшей грозы и жалил получше всякой ядовитой змеи. Таким ароматом впору альф запугивать, вкупе с вечно недовольным выражением лица. Кроме того, на столь причудливую ауру не так давно лег заметный мятный шлейф Ло Бинхэ, создавая удивительно гармоничную вязь.       Что же касалось Шэнь Цинцю…       Дети с ласковой интонацией говорили, что аромат был насыщенным, но плавным, прогоняющим тревоги и дарящим приятное успокоение. Ученики помладше, застенчиво краснея и робко переминаясь с ноги на ногу, сообщали, что от омеги пахло незатейливо и просто: «Цветочками», а затем указывали крохотными, еще пухловатыми пальчиками на изображение пиона в ботаническом сборнике. Шэнь Цинцю краснел всякий раз, поспешно и совершенно недостойно сбегая от ученического внимания и долгих од его «волшебному запаху», а сам тихонько млел в бамбуковой хижине, улыбаясь счастливо-счастливо.       В кабинете Юэ Цинъюаня неизменно стояли раскидистые, гордые пионы, о которых тот отзывался исключительно как о любимых цветах. Цинцю тогда зарделся ярче самого алого мака, буркнул что-то крайне комичное в свое оправдание, лишь бы заглушить переливчатый нежный шепот альфы, который буквально кричал о симпатии и взаимности. В тот день — чудесный день открытий и откровенностей — Юэ Цинъюань на прощание заправил Шэнь Цинцю один из крупных бутонов за ухо, улыбаясь с намеком на светлую тоску.       Разве мог омега когда-нибудь надеяться, что поразительный альфа с теплой улыбкой и добрыми глазами, как оказалось, влюблен в самого Цинцю еще со времен их ученичества?..       — Я бы никогда не спутал учителя с этим вздорным омегой, — мелочно пожаловался Ло Бинхэ и печально вздохнул, вырывая омегу из мимолетных грез.       Губы Шэнь Цинцю тронула осторожная, но смешливая улыбка. О великие небожители! Его дети были такими забавными в своей искренности, что невольно хотелось их пожурить. Разве можно вот так распахивать душу перед горным лордом, который всего лишь пару раз поправил им в детстве хват на мечах, поддерживал за локти, когда те учились летать, и подсказывал, как правильно направить ци, чтобы сформировать золотое ядро? Стоило, пожалуй, заняться этим вопросом… Как-нибудь потом.       — Поссорились? — мягко спросил Цинцю и шутливо дернул Ло Бинхэ за крупный завиток. — Что он опять сказал или сделал? — между тем продолжал он, дождавшись отрывистого, но согласного кивка. Зная гремучий нрав своего младшего брата, едва ли Цинцю могло хоть что-нибудь удивить. Да и догадаться ни капельки не сложно. Шэнь Цзю обладал натурой гордой, вспыльчивой и, как выяснилось, крайне ревнивой. Бедняга Ло Бинхэ даже лишний взгляд на другого омегу (кроме милого учителя) бросить не мог, не то, чтобы с кем-то заговорить.       — Если опустить все ругательства и прозвища, которые он мне подобрал? — едко выдохнул альфа, однако запал его быстро иссяк. Едва вскинувшись, он снова уткнулся носом в шею Шэнь Цинцю и принялся тихо страдать. — Сказал, что хочет избавиться от метки. Но… Как это? Он хоть и гадкий, но все же — мой, — удрученно пробормотал Бинхэ, скованно шевеля руками.       — Он уже пожалел о своих словах, Бинхэ. В тот же миг, будь уверен, — с отческой снисходительностью заметил Шэнь Цинцю. — Такой он по своей сути, мой вздорный Цзю-ди. Но тебе ведь другой и не нужен, правильно? — приободряя, произнес омега, ожидая подтверждающего кивка, чтобы продолжить свою вдохновительную речь, однако…       …Ло Бинхэ замялся.       Молчание это растянулось даже на несколько мяо и вполне могло сойти за обиженные капризы, однако Шэнь Цинцю истолковал все верно и теперь напряженно не знал, что сказать. Альфа как-то странно вздохнул в опасной близости от брачной железы Цинцю, которую никогда не пронзали клыки, и омега на короткий миг ощутил благоговейный ужас.       — Бинхэ?.. — неуверенным сиплым шепотом позвал Шэнь Цинцю, боясь лишний раз пошевелиться в крепкой, но бережной ученической хватке. Нужно было как-то вывести его из странного транса из соображений хотя бы собственной безопасности.       — Знаете, — внезапно усмехнулся Ло Бинхэ и наконец отстранился, должно быть, ощутив по взволнованно всколыхнувшемуся аромату, что учителю некомфортно. — В юности я совсем иначе представлял себе любимого омегу, но сейчас это уже не важно. С вашим братом очень сложно, учитель, но я бы не променял его ни на кого другого. Чего не скажешь о нем самом, — горько рассмеялся Ло Бинхэ, и Шэнь Цинцю принял все, как есть.       — Он очень любит тебя, Бинхэ, но сам этого никогда не скажет, да и не всегда покажет, если честно, — с печальной улыбкой кивнул Цинцю, а затем без всякого страха откинулся на ученика, трепетным, но родительским жестом поглаживая несчастного альфу по узловатым пальцам. — Больше не пугай меня так, пожалуйста.       — Простите, учитель. Этот недостойный забылся и позволил себе лишнее, — строго провел границу Ло Бинхэ, переходя на суховатый, официальный тон, полный вежливого участия. Однако объятий так и не разомкнул, высокий поганец. — В детстве вы часто разрешали мне так успокаиваться, вот я и… Я бы никогда не посмел.       — Да, я знаю, Бинхэ, и ты меня прости, — Шэнь Цинцю гибко извернулся в чужих руках и заглянул в сосредоточенное, чуточку виноватое лицо альфы. В его резковатых чертах явно затесалась печаль и обида на своего омегу, и теперь-то Цинцю видел это слишком явно. Ло Бинхэ был красив и статен, а самое главное — терпелив и предан. Однако совершенно не понимал, что такого, как он, желал бы себе любой омега, даже такой противоречивый и колючий, как Цзю-ди.       — Знаешь, кроме сладостей и вееров, он до невообразимого любит ирисы, — по секрету подсказал Шэнь Цинцю и несильно похлопал Ло Бинхэ по предплечью, чтобы тот уже выпустил его из надежного кокона.       — И даже не бросит ими в меня? — лукаво приподнял брови Ло Бинхэ, однако былая тревожность немного отступила.       — А вот этого гарантировать не могу, — рассмеялся Шэнь Цинцю и с громким щелчком раскрыл веер, пряча за тончайшим шелком насмешливую улыбку. — Но так же интереснее, правда? Давай, иди, я же вижу, что тебе не терпится.       — Спасибо, учитель, Вы — лучший! — Ло Бинхэ звонко чмокнул ошалевшего омегу в щеку, а затем скрылся за бумажными створками с такой прытью, будто его и никогда не было в бамбуковой хижине. Шэнь Цинцю только тихонечко попищал про себя, поминая не самой светской речью всех чудовищ Поднебесной.       Однако были в этом и свои плюсы. Один из сильнейших капитанов его маленькой армии на какое-то время был устранен, как и его не в меру активный и бдительный омега, осталось только отвлечь непоседу Нин Инъин и хмурого Мин Фаня от его скромной персоны. Признаваться в своих чувствах стоило решительно, с наскока, чтобы не растерять всю храбрость, пусть Цинцю теперь и был уверен, что его точно не отвергнут.       Окрыленный, Шэнь Цинцю многого не знал.       Не знал, что Шэнь Цзю впервые в жизни горько расплакался, обуянный обидой, гневом и проклятым бессилием, когда совершенно случайно нашел в вещах своего альфы детальный портрет старшего брата и ровный ряд строк, что признавались ему в нежных чувствах почерком Ло Бинхэ.       Не знал, что Ло Бинхэ сегодня был в опасной близости от рокового укуса, однако замер вовсе не из-за дрожащего голоса омеги или потому, что у него уже был Шэнь Цзю, а из-за того, что на его шее незаметной, но смертоносной удавкой затянулась нить Нин Инъин, которая тайно сторожила покой их драгоценного учителя.       Не знал, что все его любвеобильные дети безжалостно травили себя горькими настоями и искусывали ладони в кровь, лишь бы не сорваться во время его цвета.       Не знал он и того, что весь их разговор с Ло Бинхэ слышал Шэнь Цзю, который так и не смог испытать к своему чудесному старшему брату хотя бы тень зависти или неприязни, переполненный благодарностью и едва теплящейся надеждой. Впрочем… Шэнь Цзю тоже многого не знал.