Another Love / Другая Любовь

— Послушай, Эви, а если бы ты точно знал, через сколько умрёшь… что бы ты сделал? — он смахнул волосы со лба друга, лежащего головой на его коленях. — С чего вдруг такие вопросы? — Просто подумал, что… наверное… когда люди знают, сколько им точно осталось, то жить как-то проще, нет? Например, к чему тратить время на учёбу и ненужные знакомства, если через год умрешь? — В твоих словах есть логика… а впрочем, как обычно, — Эви слабо улыбнулся и закрыл глаза, желая отдаться мыслям, и уйти как можно дальше, пока мягкая рука поглаживает его волосы. — Ну так… что бы ты сделал? — он слабо наклонил голову, позволяя волосам упасть на лицо. — Хм… даже не знаю… пока что в моей жизни нет ничего такого, чего я бы прям очень хотел сделать. Есть много, о чём сожалею… но это не исправить, к сожалению, я таким родился… — Исправить? — Ну… мне есть о чём сожалеть, знаешь? О том же случае с Венти… хоть он и сказал, что всё в порядке, но… нет, это далеко не «в порядке», — Эви вздохнул и повернулся на бок, утыкаясь лицом в чужой живот, зарываясь в мягкий вязанный свитер. — А ты…? Что бы ты сделал? — Думаю, я бы старался больше времени провести с близкими мне людьми… хотя… с другой стороны, наверное, я старался бы отдалиться… хотелось бы, чтоб меня помнили… но одновременно с этим… не хотелось бы. Воспоминания об умерших часто причиняют боль… не хочу, чтоб кому-то было больно из-за меня. — Разве не хочется побыть эгоистом? Больно или нет… ведь приятно, когда о тебе помнят. — Хм… возможно. Я не знаю. Людям ведь неизвестно, что именно есть за смертью, и есть ли там вообще что-то. — Аргумент. Как думаешь… парочка из «нимфомана» и эротофоба изначально обречена…? — подросток поднялся и опустил руки другу на плечи. Его грудь тяжело и быстро вздымается, на щеках проступает румянец, сердце бешено ударяет в грудь. Он томно выдыхает, словно давая понять, что вот-вот и самоконтроль снова сойдёт на нет. — Любовь зла… — его руки опускаются на талию Эви, тот заметно вздрагивает. Сейчас любое прикосновение ощущается как что-то ужасно горячее, что обжигает и печёт. — Ты… правда так думаешь? — подросток наклоняет голову, приближаясь к чужим губам и замирая буквально в миллиметрах. Он жарко выдыхает в приоткрытый рот, затем нервно сглатывает. Хочется остановиться, отступить, но каждый подобный «шаг назад» потом выходит во что-то более ужасное. Эви проводит ногтем по торчащей косточке его ключиц, в синих глаза пробегает лёгкая нотка безумия. Красная полоса быстро проступает на светлой коже, а из приоткрытых губ вырывается тихий выдох. — Однозначно… — еле слышно успевает ответить он, и его губы сразу накрывает жадный поцелуй. Эви прижимается всем телом и давит, заставляя друга опуститься спиной на кровать, а сам удобно устраивается сверху. — Ты ведь простишь меня за это, да…? — шепчет на ухо, томно выдыхая.

***

Тарталья бросает взгляд ненависти на Кадзуху. Его ужасно раздражает, что Скарамучча завёл себе нового друга, с которым они теперь будут часто видеться на репетициях. Первые капли дождя заставляют брюнета поднять голову к небу: — Чёрт, Чаильд, поехали домой? — он прерывает словесную перепалку, переживая за музыкальный инструмент. — Хватит тут сцены ревности развозить. — Тц… — Тарталья грубо хватает Скара за запястье и тянет на себя, недовольно смотря в алые глаза блондина. — Пока. — Прости, Казу, — виновато проговаривает брюнет, — пока-пока. — Что еще за «Казу»?! — уже готовый взорваться от собственной злобы, ненависти и ревности, Чаильд буквально сверлит Кадзуху глазами. — О, ты меня ждешь? — мягкий голос учителя прервал эту давящую атмосферу. Томо подошел впритык к Кадзухе и опустил руку ему на плечо. Его взгляд сейчас кажется как никогда тяжелым и давящим. На лице — добрая улыбка, которая никак не вяжется с этой тёмной и зловещей аурой вокруг парня. — Какие-то проблемы? — Томо смотрит Тарталье в глаза, и тот заметно вздрагивает. Этот учитель уже не первый раз вызывает у Чаильда подобные эмоции. Связываться с ним желания нет. — Нет, ничего, — холодно проговаривает рыжий. — Скар, пойдем, — он мягко берет руку брюнета в свою, забирает у него гитару и уводит юношу за собой. — Всё в порядке, Кадзуха? — куратор опускает взгляд на своего подопечного. — Да, всё и было нормально, Томо… тебе не обязательно было вмешиваться… — Поехали домой. Продолжая держать руку на хрупком плече, он уводит Каэдэхару в сторону своего автомобиля. Дождь понемногу усиливается. Кадзуха присаживается на место пассажира, опирается головой об стекло и прикрывает глаза. Втягиваться в новый учебный год так сложно, что силы уже на исходе. Дорога домой заняла не особо много. Они живут на окраине города и доехать туда можно почти без пробок. Уже по привычке Кадзуха идет переодеваться в комнату, затем проходит на кухню и принимается готовить ужин. Довольно просторное помещение — коричневые кухонные тумбы, выполненные «под дерево», плоская индукционная плита на 4 конфорки, круглый стол и два стула. Юноша открывает окно, пропуская в комнату свежий воздух с запахом дождя. Он с детства приучен к самостоятельности, в этом доме обычно готовит именно он. Не сказать, что Кадзуха получает особое удовольствие от подобного занятия, но и раздражения тоже не испытывает. Он уже давно привык к подобной рутине, так что она не вызывает совсем никаких эмоций. Спустя примерно час, еда готова. Кадзуха вытирает руки, поправляет на себе домашнюю одежду, ведь он должен выглядеть опрятно даже дома. Штаны в клеточку и мягкая кофта, закатанные рукава, собранные в хвостик волосы — его привычный внешний вид дома. — Томо, я накрываю на стол! — кричит юноша из кухни, оповещая своего опекуна, чтоб тот заканчивал с работой (?) и шел ужинать. В кухне стоит приятный запах домашней готовки, Кадзуха уже сидит, дожидаясь учителя. Томо не заставил себя долго ждать, одетый примерно в такую же одежду, он показался на пороге кухни. Юноша нервно закусывает губу и поднимает неуверенный взгляд на парня. — Спасибо, малыш, — с улыбкой проговаривает Томо, присаживаясь за стол. Кадзуха облегченно выдыхает, мягко улыбается в ответ и, получив немое одобрение, он наконец приступает к еде. Сегодняшний день был весьма насыщенным, юноша утомился, в голове лишь одно желание — лечь спать. — Ты подружился с Куникудзуши? — прямой вопрос таким ровным и холодным тоном невольно заставил Каэдэхару вздрогнуть. — Не то, чтобы подружился… — неуверенно отвечает юноша. — Он на гитаре играет… и нашему президенту студсовета в голову пришла гениальная идея… объединить гитару и флейту в один номер, так что… — Хм, то есть, теперь ты сдружился с ним на репетициях? — Не то, чтобы сдружился… просто… пообщались… — он виновато смотрит в свою тарелку, словно нашкодивший кот, который сам не понимает, за что его сейчас будут ругать. — Я рад, — мягко проговаривает Томо, слабо улыбаясь. — Смотрю, ты и с новеньким сдружился? Как его там… Венти? — Да, очень комфортный, — воодушевленно проговорил юноша, но затем сразу запнулся, — то есть… не это имел в виду… — Вот и славно, — учитель опустил руку на подрагивающее колено Кадзухи. — Ты все эти три года так мало общался с одногруппниками, что я уже переживал, что тебе плохо в этом колледже. Рад, что хотя бы на последнем курсе ты нашел друзей. — Угу… — Спасибо за еду, Казу, — учитель поднялся из-за стола и опустил грязную посуду в посудомоечную машину, — запустишь потом? — Д-да, конечно… — он принялся быстрее доедать свой ужин, чтобы не заставлять Томо ждать (?). — Молодец. Казу, прими потом душ и приходи ко мне. — … — он нервно сглотнул, опустил взгляд в свою тарелку и слабо кивнул. — Что-то не так? — Томо склонился над юношей, положил ладонь на его бледную щеку и слабо погладил. — Тебя что-то беспокоит? — Н-нет… всё… хорошо. — Вот и ладно, — он мягко улыбнулся и припал к губам Кадзухи, уводя того в поцелуй и заставляя тело дрожать. Буквально пара секунд, он отстраняется и скользит рукой по чужому телу вниз, останавливаясь на хрупком плече. — Я буду тебя ждать… — еле слышно проговаривает, немного сжимая руку, сдавливая чужое плечо.

***

Комната 604. Рубедо тихо проходит в помещение, с мокрых волос капает вода, он набрасывает на голову полотенце и слабо потирает голову. Юноша делает аккуратные и тихие шаги, он видит, что его брат чем-то очень увлечен, мешать не хочется. Чуть ли не впервые за последние несколько лет Альбедо рисует. Спугнуть внезапный порыв вдохновения было бы очень неприятно. Ру замирает на проходе, не решаясь пройти дальше. Его взгляд прикован к близнецу. Сквозь приоткрытое окно в комнату врывается легкий ветер. Он слабо колышет собранные в небрежный хвост волосы Альбедо. Художник полностью погружен в рисунок, он игнорирует окружение, не замечает брата, не обращает внимания на тихий шум дождя. Из динамика телефона, лежащего на столе, доносится слабое пение какой-то птицы. В абсолютной тишине эти звуки эхом разносятся по комнате. Взгляд Альбедо направлен в альбом. Он сидит на кровати, согнув ноги в коленях, плотный альбом упирается в ноги. Художник увлеченно водит карандашом по белому листу, этот слегка неприятный звук скольжения грифеля по бумаге сейчас кажется как никогда мягким и уютным. Ру рассматривает брата, задерживая внимание на его слегка приоткрытых губах. Они сухие, шершавые и бледные… взгляд скользит выше — голубые глаза кажутся пустыми и безжизненными. Очередной порыв ветра, Альбедо слабо вздрагивает и наконец поднимает голову, сразу же встречаясь взглядом с братом, который стоит на проходе и так завороженно его рассматривает. — Ой… — художник закрывает альбом, убирает его в сторону и выключает пение птиц на телефоне. — Прости, Ру, я не заметил, как ты пришел. Это тихое и виноватое «ой» заставило сердце Рубедо пропустить удар. Хотя это уже далеко не первый раз, когда его сердце замирает при виде Альбедо. — Ничего, я специально не хотел мешать, — максимально ровно проговорил Ру, проходя в комнату и присаживаясь на свою кровать. — Ты… снова рисуешь? — Не сказал бы… — вздохнул Альбедо, опуская взгляд на закрытый альбом. — Не больше чем жалкие попытки. — Всё же лучше, чем ничего… нет? Ты столько лет не прикасался к рисованию вообще, что… я был крайне удивлен увидеть тебя сейчас в таком положении, рисующим, да еще и под пение пересмешника. — Ты помнишь? — Альбедо перевел на брата взгляд полный удивления. — Помню, как поёт пересмешник? Конечно, — тот усмехнулся с нотками обреченности и грусти. — Я рад, что ты вновь пробуешь рисовать. — Наверное, пора бы уже в душ сходить… если воду не отключили. — Я только оттуда, пока что была. — Я ушел, — он быстро собрал нужные вещи и покинул комнату. Рубедо сидит неподвижно, смотря на закрытый альбом на соседней кровати. Ужасно хочется посмотреть, что же именно рисовал его брат. Кто же заставил Альбедо вновь взяться за карандаш. Подобные мысли вызывают боль в груди, но уважение к личному пространству не позволяет утолить интерес.