Another Love / Другая Любовь

Под бой курантов они распивают шампанское, Венти искренне улыбается, с любовью смотря в янтарные глаза, невольно вспоминая прошлый год. Сяо опустошает свой бокал, убирает его в сторону и притягивает к себе Барбатоса: — Разрешите? — приглашает на танец, и в бирюзовых глазах сразу пробегает искра. Такой неумелый, наивный и по-детски неуклюжий танец, в котором Сяо чувствует себя как никогда расслабленным и свободным. Он держит юношу за талию, пока руки Венти лежат на его плечах. Алатус ведёт, а Барбатос поддаётся. Он так легко прогибает спину, плавно отводит ногу назад, полностью отдаётся в чужие руки. Сяо всё ещё не умеет танцевать, но сейчас это не важно, это не танец на сцене, не танец на публику, не танец для кого-то, это — только для них двоих. — Ты двигаешься более уверенно, — с улыбкой проговаривает Венти, прижимаясь к Алатусу. — Как же приятно… — Что…? — Мне нравится, когда ты ведёшь, хехе. — Ты… эм… говоришь сейчас про танец…? — Не только, — игриво хмыкает и придвигается к чужому уху. — Я тебя люблю… так сильно люблю… ты б только знал, Сяо… — Ой… — Алатус резко замирает, прерывая танец, но продолжает обнимать юношу на талию. — С чего это ты вдруг…? — Просто словил дежавю. Словил и понял, что безумно тебя люблю… — Что-то связанное с Лихтом…? — Да, но… разве сейчас это важно…? — Венти отстраняется и замирает, положив ладонь на грудь Сяо. — Твоё сердце бьется быстрее… — Ещё бы… — Знаешь, этот год не был хорошим или лёгким… сбежать из дома было сложно. Если бы не отчим, то не думаю, что у меня получилось бы. А затем работа… первые недели я приходил в комнату, которую снимал, и просто плакал от усталости… я буквально работал на износ, не видя жизни. Если бы не поддержка Скара, я бы просто сломался. Это тяжело не только физически, но и морально… эти взгляды, этот флирт, эти люди… мерзко… но работа хорошая, зарплата большая… да и выбора особо не было… А затем… затем я встретил тебя… и эти четыре месяца были лучшими в моей жизни. — Венти… — Я чувствую себя странно… ну, то есть… ты — бывший парень моего покойного брата… когда я задумываюсь об этом, то мне становится немного не по себе. А если добавить к этому то, что я — бывший парень твоей второй личности, то эта ситуация становится просто мозговыносящей… а потом я закрываю глаза и слушаю свои чувства, свой внутренний голос, свои ощущения… и… всё перестаёт существовать. В какой-то момент в моем мире не осталось никого, кроме тебя и Скара… вы двое — самое дорогое, что у меня есть… А ты… мои чувства к тебе… я даже не могу их описать… ужасно тяжёлый год, который в конце подарил мне тебя. Я готов проживать эти тяготы снова и снова, если буду точно знать, что в итоге увижу тебя… ой. что-то я разговорился… хехе… — Я тебя тоже люблю… я не умею говорить вот так красиво, как ты, но люблю. Настолько, насколько я могу. — Прошлый Новый год я встречал с Лихтом… и сейчас я понял, что не будь в моей жизни его, я бы не смог вот так просто перенести смерть Эви. Что бы ни случилось между мной и Эви, он был моим братом, и я любил его. Я ни за что на него не обижаюсь, и сейчас… зная тебя лучше… я не сожалею о том, что случилось между нами на шестнадцатилетие. Когда Эви умер, у меня словно вырвали кусок души, а Лихт этот кусок мне вернул. Я бы хотел увидеть его снова, чтобы сказать ему «спасибо». Но мои чувства остались в прошлом… сейчас для меня в целом мире есть только ты. Если бы всё не сложилось так, как сложилось, то, возможно, мы с тобой не познакомились бы вообще… ведь всё началось из-за того, что я спутал тебя с Лихтом. — Я тебя сразу узнал… Эви говорил, что у него есть брат-близнец. Кстати, я бы больше сказал, что вы с ним двойняшки, нежели близнецы… вы очень разные, как внешне, так и внутренне. — Сяо… — Барбатос тяжело выдыхает, склонив голову. — Ты ведь не сбежишь от меня, да…? — Ни за что… Алатус поднимает лицо Венти за подбородок и нежно целует. Его слегка пухлые губы сегодня кажутся ещё мягче, чем обычно. Барбатос опускает ладонь на щеку Сяо и мягко поглаживает, затем отстраняется и делает шаг назад. Он берет парня за руки, опускает их на свою талию и делает несколько шагов, пока ноги не упрутся в постель. Юноша опускается на мягкую кровать и утягивает Сяо за собой. Он отползает к изголовью, пока голова не окажется на подушке, и приподнимается, обвивая руками чужую шею. Венти припадает губами к нежной коже, оставляя сухие поцелуи возле уха и на щеке. Маленькие и едва уловимые касания, которые способны вызвать в теле Сяо дрожь и мурашки. Барбатос разводит ноги в стороны, позволяя парню устроиться между ними. Шорты задираются вверх и открывают вид на резинку высоких тканевых чулок. Очередной затяжной поцелуй, пока руки уже во всю изучают гибкое тело, гуляя от пояса до плеч. Венти томно выдыхает, передавая полную власть Сяо. Тёплые длинные пальцы скользят под широкую резинку, приспускают чулки, и Алатус припадает губами к оголенному бедру. Он берет ногу парня под коленом и поднимает выше, пока острые зубы щекочут и покусывают нежную бледную кожу на внутренней стороне бедра. Венти лишь слабо ёрзает по кровати, боясь прикоснутся к Сяо, чтобы не испугать. Он уже возбуждён, бугорок на шортах заставляет смутиться, на щеках проступает румянец, а глаза невольно закрываются. Алатус снимает с него шорты, задирает красный свитер и мягко целует впавший живот. Сяо напряжен, он нервничает, в голове уже слышен звон и отдаленное чувство тревоги. Юноша склоняется над Венти, накрывая его губы мягким поцелуем, пока ладонь опускается меж разведённых ног в чулках. Барбатос прогибает спину и роняет случайный стон. Руки дрожат, чувства паники и тревоги тянут за собой неприятный привкус во рту и ощущение тошноты. Останавливаться не хочется, но тело буквально кричит о том, что не может и не хочет этого делать, вне зависимости от желания хозяина. Возбуждение отступает, ему на смену приходит отчаяние и страх. Сяо обречённо вздыхает и падает рядом с Венти: — Извини… я не могу. — Н-ничего… — Барбатос поворачивается, подползает к нему под бок и опускает голову на грудь. — Ты и так довольно быстро продвинулся… мы никуда не спешим. — Я — не безнадёжен, да…? — Конечно, нет, — усмехнулся. — Ты — молодец, и мне очень приятно, что ты стараешься.

***

В светлой больничной палате Скарамучча лежит на кровати, сверля глазами потолок. Ему уже наложили гипс и укололи несколько уколов. Перелом закрытый, что уже облегчает жизнь. Через два дня парня отпустят домой, в среднем на полное заживление и восстановление уходит до двух месяцев. Он смотрит в никуда и вздыхает, думая о том, что в этом году превзошел сам себя. — Тц… — непроизвольно слетает с уст. — Да ладно тебе, — Кадзуха сидит рядом с кроватью друга, держа того за руку. — Ты слишком много переживаешь по пустякам. — По пустякам? Пересрал Новый год сразу всем, включая себя и ни в чем неповинных врачей. Даже в прошлом году было не так. Я, конечно, тоже с переломом провалялся, но хотя бы успел сломать ногу до Новогодней ночи, как порядочный человек, а не вот это вот все. — Ха-ха, — широкая и милая улыбка на лице Каэдэхары вмиг возвращает Скарамучче приподнятое настроение и вызывает слабое смущение. — Ничего страшного, нашел о чем переживать. Зато в этом году под бой курантов тебе накладывали гипс, не у каждого есть в жизни такой опыт. — Отличный опыт, думаю, врачам тоже понравился. Лох — это судьба. — Перестань, ты не лох, ты просто… эм… особенный. — Ахаха… блять, Кадзуха… лучше называть это лохом, чем «особенным», а то я чувствую себя умственно-отсталым. — Глупости… — Каэдэхара опускает голову на чужую грудь, вслушиваясь в учащенное сердцебиение. — Скар… — М? — Наша комната на шестом этаже… — Да, спасибо, что напомнил об этом… я только перестал думать о том, что в общаге нет лифта, и теперь мне каждый день надо выходить на час раньше просто чтобы спуститься к выходу. — На самом деле… я… эм… я хотел тебе предложить… жить вместе… — Хм? Из нас двоих вроде как я головой ударился, Казу. Мы же и так живем вместе, помнишь? — Я не это имел в виду… — он шмыгает носом и поднимает голову, устремляя взгляд в глубокие сине-фиолетовые глаза. — Я хотел сказать, что мы могли бы… эм… переехать ко мне домой… в тот дом, где я жил с Томо… после его смерти этот дом принадлежит мне, как единственному наследнику… — Что…? То есть, ты уверен, что хочешь вернуться в него…? — Мы могли бы попробовать… если не получится, то я мог бы продать его и купить другой… тоже дом… либо квартиру на первом этаже… и… мы могли бы жить вместе… — А… э… — не ожидая такого предложения, он растерялся. На щеках проступает румянец, юноша поворачивает голову в бок и опускает взгляд. — Я не настаиваю просто я подумал, что так будет удобно… врач сказал, что нельзя, чтобы сапог намок, а в общажном душе это сложно будет сделать… да и пол там скользкий, ты себе и вторую ногу сломаешь. — Звучит, конечно, логично… но… даже так, не будешь же ты со мной в душ ходить и в туалет меня за ручку водить… надо как-то приучаться. — Что? Почему? Я бы сходил, — пожимает плечами и одаривает брюнета взглядом полным непонимания. — Что в этом такого? — В прошлом году я как-то справился… справлюсь и в этом. — Но в этом году у тебя есть я… раз ты доверился Тарталье, то почему не можешь довериться мне…? Это неприятно, знаешь ли… — Что? О чем ты вообще… При чем тут доверие, Казу…? — А в чём тогда причина? Разве ты не хочешь жить со мной не потому, что не доверяешь мне…? — Хм… вот как это выглядит со стороны…? — А разве дело не в этом…? Тарталья тебя бил, но ты принимал его помощь и позволял ему ухаживать за собой… А я… я не заслуживаю доверия? — Я просто не хочу тебя обременять… доверие тут не при чем… я тебе доверяю. — Тогда… давай жить вместе, Скар…? — Ты ведь понимаешь, что манипулируешь сейчас, да? — он с неким холодом и отстраненностью смотрит на Кадзуху, который, кажется, не заметил, что его слова можно трактовать и так. — Ой… — Каэдэхара резко отстраняется, опускает голову и закрывает лицо руками. — Я не хотел… прости, пожалуйста. Если ты не хочешь, то я не буду настаивать… я просто подумал, что так было бы лучше и удобнее для тебя… вот… ничего такого не имел… то есть… в виду не имел… блин… я совсем запутался. — Господи, какой же ты милый, Казу, — он усмехается и немного приподнимается, отрывая спину от постели, стараясь приблизиться к парню. — Хорошо, давай попробуем жить вместе. Это решение далось с трудом. Сильный осадок после совместной жизни с Чаильдом вынуждает Скарамуччу с осторожностью и скептицизмом относиться к подобным предложениям. Внутри сразу тревога и чувство, что его вновь запрут, что в его жизнь вернется насилие и истерики. В общежитии создается мнимое ощущение безопасности хотя бы из-за того, что Венти находится буквально в двух шагах. Уже есть понимание, что он — не один. Хоть Кадзуха и не кажется агрессивным или нестабильным, как Тарталья, но прошлое дает о себе знать, заставляя сомневаться и переживать. — Казу… — еле слышно проговаривает Скарамучча, вновь опускаясь на спину и отворачивая голову в бок. — М? — Спой, пожалуйста… Без лишних слов Каэдэхара принимается напевать ту самую колыбельную, которой когда-то успокаивал друга в комнате Венти. Внезапные воспоминания о Тарталье вновь терзают душу брюнета. Чем больше они сближаются с Кадзухой, тем чаще Скарамучча задумывается о Чаильде: как у него дела, чем он сейчас занимается, смог ли он вылечиться, счастлив ли он? «От любви до ненависти — один шаг, — взгляд брюнета направлен на поющего Каэдэхару, чьи глаза сейчас закрыты, а тело слабо раскачивается в такт музыке. — Ненавижу его? Наверное, да… но почему мне всё еще важно знать, что с ним всё в порядке…? Я ведь не предаю тебя подобными мыслями, Казу? Не заслуживаю твоей любви…»

***

Разум понемногу проясняется, контроль над телом возвращается, туман перед глазами исчезает, и его взору открывается ужасная картина: он крепко сжимает чужие запястья, на него смотрят два испуганных янтарных глаза, лицо залито слезами, слюной и чем-то еще, о чем не хочется думать. Он ослабляет хватку, и загнанный в состояние паники подросток пытается выползти из-под него. На его нагом теле — свежие синяки и ссадины, Эви, закусив губу, опускает голову, искренне надеясь, что он ошибается. Но нет, он не ошибается. Его руки сбиты в кровь, его одежда помята, штаны спущены, а сам он находится между ног Сяо. Осознание того, что он сделал, с силой ударяет в грудь, разбивая сердце и душу на сотни осколков. Сяо отползает в угол своей комнаты, он поджимает колени, пытаясь закрыться, тянет с кровати скомканный плед, надеясь прикрыть свой «жалкий» вид. Его ужасно тошнит, но всё, что можно, он уже вырвал, голова болит, руки дрожат, воздуха катастрофически не хватает. Он с ужасом смотрит на Эви, пристально наблюдая за каждым движениям своего насильника, боясь любой резкости и даже взгляда в свою сторону. Эви прикладывает холодную ладонь к своей горячей щеке, он, пошатываясь, отходит к двери. Янтарные глаза, полные боли, отчаяния и слез, так жестоко ранят его сердце. Он — предатель. Он не достоин жить. Он не имеет права находиться здесь, он не может больше оставаться рядом с Сяо. Он должен исчезнуть. Подросток выбегает из чужого дома, оставляя Алатуса наедине со случившимся. Он мчится куда глаза глядят, сам не понимая, куда ему идти. Дрожащие руки сами набирают уже знакомый номер. Ответ поступает незамедлительно, и короткое: «оставайся на месте, я скоро буду» заставляет его просто замереть, так и стоя посреди каменной дорожки городского парка. Лишь сейчас, когда ледяной февральский ветер ударяет прямо в лицо, Эви понимает, что сбежал так резко, что даже не обулся и не надел куртку. Он примчался так быстро, как только смог. Эви садится к нему в такси, и они едут. Никаких вопросов, абсолютная тишина. В душе — опустошение, в голове — боль и мысли о том, что он не достоин жизни, он опорочил Сяо, он предал его, он должен умереть. Авто доезжает буквально за десять минут. Он выходит и уводит Эви за собой. — О, Эви, — на пороге их встречает его мама. — Ой, у тебя что-то случилось? — … — Мам, он переночует у нас? — он поднимает взгляд на женщину, сразу получая в ответ мягкую улыбку и одобрительный кивок. — Сестру только не разбудите, а то нам завтра вставать рано, — напоминает женщина. Он проходит в комнату, оставляет там Эви, укрывает его пледом и уходит. Эти минуты в одиночестве напоминают Эви о случившемся. Сил сохранять спокойствие больше нет. Он устал. Устал, что его не воспринимают всерьез, устал, что из-за своей патологии он вынужден жить, как животное, устал быть тем, кто не отдает отчет своему телу. — Извини, что заставил ждать, — он протягивает Эви стакан с мутной водой. — Выпей, это успокоительное. Тебе такое можно. — … — он молча принимает стакан и залпом осушает его. — Эви, что случилось…? — аккуратно спрашивает он, сильнее кутая друга в плед и слабо обнимая. — Я… кажется… я… сделал это… — Ты сейчас имеешь в виду…? — Я изнасиловал Сяо! — Эви цепляется руками в чужие плечи и истерично трясет друга, смотря в глаза и захлебываясь собственными слезами. — Ничтожество… какое же я ничтожество! Мразь… ненавижу… как же я ненавижу себя! Я предал его… предал… понимаешь… Ты понимаешь меня…?! Я ужасен… я ужасен… я не достоин жить… убей меня… помоги мне умереть… я не знаю, что мне делать… — Тише, — он прижимает подростка к себе, не позволяя тому выпутаться из объятий. — Успокойся… тише… — он поглаживает густые темные волосы, пытаясь привести друга в чувства. — Я не достоин жить… я предал его… я такой же, как и его отец… такая же мразь… такой же моральный урод… такой же… помешанный… — Как до этого дошло…? Разве твои уколы совсем не помогают…? — Я ничего не помню… я пришел в себя уже тогда, когда все было сделано… я совсем ничего не помню… ты б только видел его глаза… он смотрел на меня, как на монстра… он боится меня… я предал его… он ведь доверял… он верил, что я смогу держаться… а я не смог… просто животное… — Ты не виноват, Эви, — он отстраняется и аккуратно вытирает чужие слезы, — я уверен, Сяо это тоже понимает… он сможет тебя простить. — Я больше не посмею приблизиться к нему… никогда и ни за что… я не достоин того, чтобы даже одним воздухом с ним дышать… — А колледж…? — Буду избегать его… мы ведь в разных группах… даже если он и простит меня… я не прощу себя… я ужасен… если б ты только знал, как сильно я люблю его… и то, что я сделал… даже смерть — не достойная плата за мой поступок… я стал насильником… снова… — Не говори так о себе… ты не виноват… я уверен, что тебе смогут подобрать другие уколы… ведь что-то обязательно существует… что-то, что может тебе помочь… медицина не стоит на месте… Нужно просто немного продержаться… когда тебе исполнится 18, то тебе можно будет принимать что-то более тяжелое… а в 21 — тем более… нужно пережить этот период, Эви… — Отвратителен… я… отвратителен… скажи… ты общаешься и спишь со мной только из-за того, что влюблен в моего брата, да? — Я сплю с тобой, потому что думаю, что я — немного лучше бордельных клиентов, Эви… Ты мне дорог, я очень люблю тебя, как друга, и мои чувства к Венти тут не при чем. — Ты продолжаешь принимать меня даже после того, что я сделал с Венти… и сейчас ты поддерживаешь меня, хотя я снова повел себя, как насильник… твой диагноз… если с тобой что-то случится… я не переживу этого… просто не вынесу… ты слишком хороший… почему ты вообще связался со мной… — Не говори глупостей, — он мягко улыбается и вытирает слёзы на щеках Эви. — Ты не должен винить себя и чувствовать себя отвратительным, понимаешь? Ты сделал это не потому, что тебе захотелось… ты просто не контролировал себя… это ведь разное…