Белла, чао

      В без одной минуты пять утра Осаму Дазай почти осознаёт что-то неуловимое.       Все его дамы обязательно курили.       Одним холодным утром истлели сигареты в банке. Он смотрит на горку пепла, запрокинув руки за голову. Балкона у Дазая нет, а ходить курить на лестничную площадку всегда было лень. Бутылки тут и там, некоторые до самого горлышка заполнены окурками. Ему нравится свежесть утра и не нравится душный запах сигарет.       Но все его дамы обязательно курили.       В пять часов и одну минуту Осаму садится в кровати, опускает голые стопы на холодный паркет и устремляет взгляд прямо напротив — на настенные часы. Тик-так, тик-так. Позади него всё в той же постели сопит тёплое тело. С тяжким вздохом тот встаёт и неспешна шаркает в сторону холодильника. В небольшой квартире-студии, где кровать от холодильника разделяет лишь барная стойка, холодно вчера, сейчас и завтра. Щёлкает кнопка чайника. Тик-так, тик-так. Чувствуешь, Дазай? Этим утром что-то изменилось.       Пару книжек возле подсолнечного масла, одна под ножкой шатающегося стула и сотня в шкафу. Всё, как всегда. Из грязной посуды только вчерашняя кружка из-под остывшего чёрного чая, которую он тут же ополаскивает. Кнопка чайника щёлкает второй раз. Залив кипятком чайный пакетик, парень ставит кружку на барную стойку и залезает на немного покачивающийся стул — томик о латеральной логике не даёт ножке покоситься в бок. Всё, как всегда. На левом запястье привычно поправляет съехавший бинт и делает глоток. Открыть бы ещё шире окно, но порыв ветра может разбудить гостью. Исходя из их небольшого ночного разговора, жизнь девушки полна проблем, из чего Дазай и делает вывод о том, что сон её наверняка чуткий. Периоды повышенной нервной нагрузки или долго не решающиеся проблемы всегда приводят к беспокойным ночам. Любой лишний звук или избыток света могут привести к её пробуждению, а это последнее, чего сейчас желал Осаму. Безмолвие с мерным тиканьем часов его устраивает более чем. Тик-так, тик-так. Всё, как всегда.       Интересно, сильно ли разозлится Харуно-тян, если разбудить её так рано? И как быстро подобреет, если угостить завтраком в постель? А потом нечаянно разлить горячий чай прямо ей на рубашку? Как бы и разозлиться должна, а как бы он тут и ни при чём. Случайность.       Дазаю Осаму крайне любопытна человеческая душа. И крайне безразлична. Хочется проверить все варианты развития истории его поступков. Поглядеть, насколько сильно он может повлиять на человека и его судьбу. Но Харуно-тян спит, а ему вполне комфортно на расшатанном стуле. Может, эта лень и делает его похожим на обычного человека? Может, подобная лень и делает его не похожим на других?       Взгляд мажет по изгибам женского тела под лёгким одеялом. Надо бы купить плед или одеяло потолще. Холодает, скоро зима. И окна в этой квартире не утеплённые. Порой Осаму удивляется своим будничным мыслям, и порой немного радуется им. Ведь простых людей заботят такие мелочи, как тёплая постель и чашка чая в метель, да? И его порой тоже. Правда, это больше обусловлено нежеланием излишне греть очередную прилипчивую женщину. С этим может справиться и пуховое одеяло.       Очередную прилипчивую женщину… Нет, девушку или совсем девчушку. Вместо одеяла согревали иногда и женщины старше его, но всё же Дазай всегда считал их всех именно девчушками. Длинноногих и не очень, с конопушками и аллергией на солнце в виде коричневых пятен на плечах, нежных и пылких — они все для него девчушки. С маленькими, трепещущими сердцами за хрупкими рёбрами.       — Осаму…       Одеяло шевелится и из-под него показывается тёмно-русая макушка. Одна совместная ночь и вот она зовёт его просто по имени. Ему это, почему-то, кажется неправильным. Тело его не носит имени «Осаму», оно принадлежит душе. Тело — пожалуйста, но душу не трогайте.       — Осаму?       «Как она отреагирует, если я не стану отвечать?»       С новым тяжёлым вздохом парень встаёт и, еле поднимая стопы, шаркает к изголовью кровати.       — Доброе утро, Хару, — мягко и трепетно. Он знает, что люди не любят, когда с утра пораньше посторонние много шумят.       — Жарко, — девушка откидывает одеяло в сторону, не стесняясь обнажённости души и тела. Нахмурившись, Дазай убирает её мокрую чёлку и легко чмокает в горячий лоб.       — Да у тебя температура, душа моя, — пару шагов туда и обратно по маленькой комнатушке, и вот в его руках уже градусник, — Не уверен, что у меня есть жаропонижающее… Но давай проверим наверняка нужно ли оно тебе вообще.       — Ты такой заботливый, Осаму, — она не даёт ему уйти, хватает за руку. Большие глупые глаза тепло смотрят на него, пытаясь разглядеть что-то лишь ей нужное.       — Сделаю тебе чай, — ломко улыбнувшись, аккуратно забирает руку из её объятий, — А потом схожу в аптеку, пока ты будешь его пить.       — Я бы предпочла выпить его вместе с тобой.       Плечи едва уловимо вздрагивают, но Дазай вовремя расслабляется и бархатисто смеётся. Привычно увиливает от ответа и оставляет право выбора за собой. Чайник ещё не остыл, отлично.       Кирако знает о том, что круглосуточная аптека находится через дорогу от его дома, поэтому Осаму поджимает губы. Задержаться на улице и подышать свежестью не получится. Можно легко отвертеться тем, что она якобы почему-то закрыта в шесть часов утра. Или даже придумать что посложнее, поправдоподобнее. Но меньше расспросов от этого не станет, поэтому он решает не заморачиваться.       Лимон, брызнув, разрезается под напором ножа. Утопив его дольку в чае, ставит дымящуюся паром кружку на подоконник, чтобы тот быстрее остыл.       — Надо было всё-таки вчера вызвать такси, — забирает у девушки градусник, всматриваясь в ртуть, — Конец осени, а я позволил тебе пешком до дома идти в платье.       — В твоём плаще мне было тепло, — врёт, но Харуно счастлива заболеть. Если бы они поехали на машине, то очень скоро она легла бы в свою постель одна. А так они и прогулялись, и из-за холода свернули пораньше, прямиком домой к Осаму. Не сказать, что Дазай не понял её намерений. Особых возражений у него и не возникло, когда Кирако робко поцеловала его. Ему в целом-то было всё равно.       С любопытством рассматривая маленькое помещение, Харуно начинает чувствовать себя не совсем уютно, даже несмотря на то, что теперь они общаются на «ты». Квартира будто бы и Дазая, а как будто бы и не обжитая вовсе. Словом, перевалочный пункт. Странно видеть такое приличное количество банок с окурками в квартире человека не курящего. Харуно никогда не чувствовала от него запаха сигарет. А вот книги повсюду её не удивили.       — Тепло или нет, но ты всё же заболела.       — Ты прямо как Меди, — прокашлявшись, девушка по-доброму улыбается, — Когда мы в последний раз гуляли в грозу и вместе заболели из-за дождя, она бубнела на меня. Хотя сама тоже была налегке…       При упоминании этой женщины в памяти сверкают грозой серые глаза. Градусник в мужских руках блестит ещё момент и Дазай откладывает его обратно в ящик.       В первую их игру при пламени свечей величественного паникадило глаза её вспыхивали серебром, переливаясь. Во вторую игру в полумраке они, потускнев, приобрели оттенок графита. У Медеи Грааль глаза цвета ртути.       Аромат бергамота укутывает, просит остаться дома. Размешав сахар, поддевает ложкой лимон и, съев его, отдаёт кружку Харуно.       Искажаясь в зеркалах магазинов, серый силуэт в бежевом плаще бредёт по пустой дороге. Спальный район тих утром как никогда и дарит ощущение застывшего времени. Октябрьский ветер зарывается под воротник, крадёт домашнюю теплоту. Скоро начнётся дождь.       Засмотревшись на одну из многих зеркальных витрин, Дазай теряет счёт времени. Так бывало уже не раз. Тёмные глаза с тёмными кругами под ними, тёмные мысли, тёмные поступки. Устал. Устал менять постоянно квартиры, не приносить фикус и кружку на работу, быть непостоянным в заработке и в людях, засыпать в одном месте и просыпаться в другом.       Он заполняет своё время чтением, работой и уже даже сном, но всё равно чего-то не хватает. Даже алкоголь не заполняет свободное время. Больше не пьётся. Уже не весело, когда пьёшь, только сильнее по стенам хочется размазаться. Куда делся тот самый лечебный эффект? Ушёл вместе с юностью? В свои двадцать два Дазай чувствует себя старым.       Запах моря, обычно такой свежий и бодрящий, сейчас приглушённый, поглощённый свинцовыми тучами, нависшими над Йокогамой. С очередным порывом ветра приходят и пронизывающие иглы ливня. Машин становится больше, как и спешивших людей, что на ходу раскрывают зонты. Утро понедельника.       Домой Осаму возвращается через час. Не закрывая дверь на ключ, проходит по коридору в промокших носках. Так получилось, что по луже, в которую он засмотрелся на своё отражение, резво пронеслась машина. Оставляет пакет с лекарствами на прикроватной тумбе вместе с ключами и уходит, не сменив носки на сухие. Всё равно вступит в лужу, но теперь осознанно. Ему понравилось, что обыкновенное серое утро разбавила неожиданностью своей необыкновенная серая лужа. Задремавшая Харуно исчезновения мужчины не застаёт.       К двенадцати часам дня Медея просыпается вместе с мурашками, бегущими от холода. Снова заснула на дне сухой ванны. Окна во всей квартире распахнуты, принимают свежесть осени. Лениво перебирая ногами, она выходит и останавливается в гостиной, прямо напротив панорамных окон. Капли дождя заглядывают в гости, разбиваясь о её паркет. Сколько бы роскоши не познала, а вид на высокие многоэтажки, неоновые вывески, отражающиеся в лужах, ей всего дороже. Садится напротив окон прямо на паркет, подставляя ноги редким каплям дождя. Холодно, но невероятно вдохновляюще.       Реклама на билборде чужого дома рассказывает, кажется, о каком-то благотворительном концерте, деньги с которого пойдут бездомным животным. Запах неба вдыхает грудью и ложится на спину. Прикрыв глаза, Меди вспоминает как пару лет назад они с Чуей встретились в похожий день, как сегодня.       Они познакомились при свете экранов игровых автоматов в «Сладком утёнке». Две спесивых личности зацепились языками да прошествовали к столу, дабы решить спор в картах. После неудачного проигрыша для Медеи и неудачного выигрыша для Чуи, они и не думали, что встретятся ещё раз.       Бездушный дождь тогда барабанил по асфальту, словно отбивая погребальный марш. Она стояла на краю тротуара, вглядываясь в мокрую брусчатку. Там, у самого бордюра, лежал маленький воронёнок. Одно крыло неестественно вывернуто, тёмные глаза полны боли и страха. Девушка чувствовала, как жалость комком застряла в горле. Она знала, что воронёнок обречён. С таким ранением он не выживет, даже если она попытается ему помочь.       Мысль о том, чтобы прекратить его мучения, пронзила иглой ливня. Один быстрый удар, и всё закончится. Больше не будет страха, боли. Но сможет ли она это сделать? Имеет ли право решать судьбу этого маленького, дрожащего комочка?       Дождь усиливался, смывая с лица воронёнка грязь и кровь. В его глазах мелькнула надежда, когда он увидел её. Яркое, рыжее пятнышко человека нависло над ним, присев и готовясь решить судьбу.       — Хочешь, чтобы он сдох? Бери его скорее и пошли, — холоднее ливня раздался голос позади.       Чуя Накахара выглядел не так, как в их первую встречу. Глаза не подведены чёрным карандашом, вместо костюма кожанка, вместо усмешки натянутое безразличие.       — Куда? — недоверчиво спросила, встав.       Медея Грааль тоже выглядела не так, как в их первую встречу. Промокшая до нитки, с потёкшей тушью, вместо усмешки натянутое безразличие.       — В лес. Зарежу тебя, устрою пир. И из этого, — кинув взгляд на воронёнка, с презрением поджал губы. Но фальшь Меди заметила. В глазах парня бесконечная тоска, — получится неплохое жаркое.       — Ха… Ты меня видел? Получится максимум суп на костях, — вымученно улыбнувшись, девушка снова присела на бордюр к птичке.       Он окинул худосочную Меди колким взглядом и вдруг улыбнулся вместе с ней.       — Ауч!       Воинственный воронёнок, испугавшись, клюнул протянутую к нему руку.       — Тц, бестолочь, — закатил глаза и снял лёгкий шарф, — Куда ты лезешь? Его жизнь обидела. Естественно, что он никому не доверяет, — и Чуя аккуратно взял птицу в руки, защитив те шарфом.       По дороге к заправке, Накахара нехотя пояснил, что дорожный патруль стопанул его, когда тот разогнался на мотоцикле. Парня могли бы лишить прав, но он решил откупиться. Только вот сначала надо было уладить пару вопросов по бумажной волоките, поэтому его транспорт гордо омывался дождём на штрафстоянке возле заправки. Он, ожидая пока подъедет какой-то ещё один сотрудник полиции для составления протокола, решил прогуляться чуть ближе к лесу.       — Извините, кофемашина сломана, — неловко улыбнулась продавщица в придорожном магазинчике. Для Медеи было странным, что Чуя резко как-то помрачнел и было хотел начать ругаться. Возможно, она бы тоже на пустом месте рассердилась, как это порой бывало, но сейчас её больше волновал воронёнок.       — Пробейте, пожалуйста, — тихо перебив негодование парня, Меди протянула на кассу коробку с пончиками.       Они отошли в сторону к небольшому столику. Достав из сумки салфетки, девушка переложила пончики с глазурью на салфетки. Птицу, что спокойно лежала в руках Чуи, аккуратно разместили вместе с шарфом в коробку.       — Надо бы дать ему имя.       — Хм… — задумчиво поглядев на то, как Чуя уминает сладость, Меди с теплотой посмотрела на воронёнка, — Пусть будет Пончиком.       — Пончиком?       — Пончиком.       Когда двери открывались посетителями, они прятали раненную птицу от промозглого ветра. Хвойный лес дарил умиротворение, окружая магазинчик с заправкой и поглощая гул мимо проезжающих машин.       — Слушай…       — М?       — А как ты оказалась здесь?       — Мг… Я живу… Вернее, жила неподалеку отсюда. На электричке пятнадцать минут езды, — скомкано рубила предложения Меди, — Решила от вокзала прогуляться к ближайшей остановке…       — По дождю? — рыжие брови вскинулись в удивлении.       — По дождю.       Разговор прервал рингтон телефона.       — Я сейчас, разберусь с мотиком и вернусь, — кинул Чуя ей, одновременно говоря по телефону и выходя из магазинчика.       По возращению, парень смеялся, начиная рассказывать про произошедшую ситуацию на штрафстоянке. Но, заметив разрыдавшуюся косым дождём Медею, замолчал.       Тропинка, едва заметная в жухлой траве, привела их к небольшой поляне, укрытой под сенью липы и ясеня. Среди переплетений корней и опавших листьев они решили упокоить маленькую птицу. Погода благоволила случаю, скрывая плачь, но обнажая трясущиеся женские плечи. Чуя, завязав липнувшие волосы к лицу резинкой на затылке, руками разгребал землю, копая яму.       Медея опустилась на колени и осторожно положила короб с воронёнком в его последнюю постель. Шмыгнув носом, парень присыпал землёй, аккуратно разравнивая холмик. Они молча смотрели на это место, каждый погружённый в свои мысли. Память о нём осталась с ними навсегда, как напоминание о неминуемой смерти.       Дрожащие губы, медные от воды волосы, красный нос — Накахара смотрел на неё и себя узнавал. И лишь глаза были у неё другие. Серый блеск стали клинка, тонкого, но не сгибаемого, отчаянно ищущего ответов, напомнил ему маленькие глазки воронёнка. В памяти Чуи тогда всплыло ещё одно осознание.       Больные глаза цвета ртути походили на отблески радужки Дазая Осаму.