Белла, чао

      Когда утро взошло, успокоилась ночь. Солнце палило нещадно, обжигая босые ступни. Маленькая Меди, испуганная и худая — даже больше, чем сейчас — бежала что есть сил, не оглядываясь. За спиной остался чёрный дом, где она провела самые страшные годы своей короткой жизни. За спиной остался зверь. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а в голове стучала лишь одна мысль: бежать, бежать, бежать. Только бы не попасться зверю. Колючие кусты царапали тонкую кожу, жажда мучила, но она боялась остановиться хоть на миг. Девочка не знала куда бежит, лишь бы прочь от кошмара. Ей казалось, что погоня вот-вот настигнет её. Жуткий страх опутал терновником трепещущее сердце так, что всё плыло перед глазами. Вдруг ноги ощутили нечто нежное вместо грязи. Она ступила на ковёр из лепестков и, утонув в траве, взор прояснился.       Бескрайнее цветочное поле, усыпанное красочностью всевозможных оттенков. Космеи. Белые, красные, розовые, с толстыми стеблями и маленькими резными листочками — все они приветствовали её, манили. Меди больше не бежала. Она тяжело дышала, жадно глотала какой-то странный воздух… непривычный. Неужели так пахла свобода? Знающая лишь грязь поражённо замерла. Забыв о страхе и усталости, слёзы облегчения покатились по щекам. Позади сухой лес, неприветливые еловые ветви. Впереди — свобода, не иначе. Цветочное море, утренний свежий ветер и далёкие горы. Где-то зашумел поезд, и маленькая Меди вдохновлённо побрела к нему. Белая космея легко вырвалась из земли с корнем и нашла покой в детских ручках.       В зале казино царствует полумрак. Последние свечи гасят пономари. Владелица заведения, облокотившись о барную стойку, рассматривает эскизы, разложенные на столешнице. Её внимание привлёк последний — живой простотой своей рисунок, изображающий космеи. Символом японской осени нередко украшают и картины, и одежду, и всё, что только попадётся под руку. Но для Медеи этот цветок олицетворяет что-то особенное, свободное и только её. Воспоминания о родном томят грудь, вынуждая постоянно отвлекаться.       — Мне, право, не удобно обращаться к Вам просто по имени, — поджав губы, она переводит взгляд с листа на художницу.       — Госпожа Грааль, ну что вы… — отчаянно краснеет девушка, — Я от всех этих… кхм, любезностей… далека.       — Гин, ваши эскизы бесподобны. Я, честно говоря, в восторге.       — Вы меня смущаете…       — Обсудим гонорар? — перебив, Медея протягивает рисунок обратно владельцу. Скромная девушка быстро забирает эскиз, ловко пряча его в карман.       Пока владелица казино делится пожеланиями, Гин рассматривает помещение, представляя, как пёстрые космеи оживут под её кистью. Художница принимает предложение госпожи Грааль сдержанно, но в трепете тела заметно предвкушение. Гонорар более чем щедрый, но не только в деньгах дело. Роспись потолка такого казино — это шанс заявить о себе. Оставить след в истории не как олицетворение беспощадности мафии, а как человек искусства.       — Сколько недель понадобится на роспись?       — Дней пять минимум, госпожа, — задирает голову к потолку, рассматривая его, — Но это не точно. Нужно понять состояние поверхности, возможно придётся где-то шпаклевать.       — Я думала уйдёт гораздо больше времени, — светлые брови в удивлении поднимаются.       — Госпожа, я… Работаю двумя руками, поэтому заканчиваю работу немного быстрее, по сравнению с другими художниками, — неловко склонив голову, прячет взгляд.       — Двумя руками? Это как это так?       — Я — амбидекстер. Используя как правую, так и левую руку, могу одинаково хорошо управляться с кисточками.       «И с оружием так же» — хладнокровность прячется в уме Гин, помня приказ лидера портовой мафии.       Свечи гаснут, казино перестаёт существовать. Работа начинается тут же. Включаются скрытые лампы, носятся помощники со стремянками и банками красок. Словно одержимая, художница принимается трудиться над росписью, вкладывая в каждый мазок душу.       Туфли безжалостно бросаются в угол кабинета — Медея прокляла их не единожды за эту, и предыдущие ночи. Управлять казино явно утомительнее, чем играть в нём. Её первая ночь как владелицы прошла гладко, не считая конфликта чрезмерно выпившего клиента и крупье. Попросив сотрудника сохранять спокойствие и не вступать в конфликт, чётка дала указания двум охранникам сопроводить гостя в её кабинет. Выбрав вежливую улыбку и очарование извиняющихся глаз, быстро разрешила конфликт. Дункан после воскресной ночи оставил её наедине со всеми обязанностями, отмаливая грехи на службе. От этого редкая нервозность в движениях всё же проскальзывала.       Сморщив нос, она падает в кресло и закидывает ноги на стол. Хмыкает едко. Кто бы мог подумать, что такой криминальный авторитет, как человек-череп, поглощён муками совести. Сколько Медея помнит расписные стены игорного дома, столько Дункан точно ходит в храм замаливать душу. В бога Медея Грааль не верит. Даже если не вспоминать всё то, что пришлось пережить ей, отбросить муки невинного тела, то, простите, где справедливость хотя бы для окружающих её людей?       Руки Медеи Грааль белы и не измазаны кровью. Не опорочены не холодным, не огнестрельным, не метательным оружием. Никаким. Но она помнит каждого, чью жизнь сломала. Нобу Накамура зависел от покера, играл с Медеей чуть ли не каждую ночь. Его брак был разрушен извечной ревностью жены. Макото Сато не смерился с прервавшейся чередой побед и, играя с Медей две ночи подряд, проиграл состояние своё и своей семьи. Не справившись с банкротством, повесился. Акико Ямамото, в порыве ярости от проигрыша, отвесил пощёчину её бледному лицу. Что с ним сделал Дункан она до сих пор не ведает, уповая хотя бы не на кончину несчастного. Все эти тени повисли над её головой, стабильно напоминая о себе ночами.       Стук в дверь сметает сожаления с веснушчатого лица. Усталое «Войдите» и на ковре предстаёт менеджер карточных игр. Прикинув предстоящий объём работ, Меди окидывает Дьюанну тяжёлым взглядом и вздыхает.       — Кто-нибудь, принесите мне чёртов кофе, — ленивой усталостью через громкоговорители проносится голос госпожи по главному залу. Привыкнув, что Дункан всегда заботился об этом заранее, и кружка появлялась на столе сама собой, Меди чувствует себя странно. Кнопки, как у секретаря, у неё нет — только микрофон для важных объявлений. Ну, будем считать, что её желание попить кофе невероятно сильное, поэтому потребовало такого оглашения. Трудящаяся в зале над картиной Гин подавляет смешок.       Хрустнув пальцами на ногах, она убирает ноги со стола и кивком усаживает женщину в кресло напротив себя.       — Дражайшая госпожа, — после позволения войти, мужчина быстро проходит внутрь и оставляет кружку на столе, — Вам повезло, что я только собирался уходить. Из персонала остались охрана да та художница.       — Чтобы бы я без тебя делала, Сатоши.       — Вероятно, спились бы, госпожа. Или померли бы от утомления, — он прячет ехидство в морщинках вокруг глаз, уперев руки в бока, — Встали бы на свои ножки да сами бы пошли до бара, да с величайшей грустью взяли бы с полки коньячку.       — И то верно, — смеётся открыто, обнажая дёсны. Утомление сходит на нет только при виде друга-бармена.       — Трудная ночь? — тот поворачивает голову в сторону угла, где брошены проклятые каблуки.       — Сам знаешь, — Медея отмахивается. Кофе не обжигает языка. Вздрогнув, бьёт себя по лбу, — Дью, кофе? — она и вовсе забыла про её присутствие.       — Коньяка бы.       Одобрительно хмыкнув, госпожа не показывает удивления, прогоняет пальчиком Сатоши. Тот, смекнув, скрывается за дверью и откладывает ожидание домашнего уюта, направляясь к барной стойке.       — Пьёшь на рабочем месте?       — Моя работа закончилась десять минут назад, госпожа. Я готова к собеседованию.       «Собеседование. Вот значит, как она называет грядущий диалог».       — Как тебе наш сегодняшний крупье за главным столом?       — Санзи-сан? — менеджер супится, раздумывая над ответом, — Человек принципа, честность которого граничит с фанатизмом. Твёрд и непоколебим. Он никогда не поддастся искушению замедлить вращение рулетки в угоду казино или игроку. Репутация — его главный капитал, и он дорожит ею превыше всего.       — Он видел, как жадность и отчаяние ломают жизни, как люди теряют всё в одно мгновение, — соглашается Меди. Тонкие губы поджимаются. Подпольному миру «Спокойной ночи» Санзи-сан служит с самого его основания. В аду, где царит случай и удача, он — символ правды. Девушка помнит, что привело его сюда. И знает о его честности. Но вот особо повышенное чувство справедливости в казино — нужно ли оно Медее? Вопрос хороший. Не помешает ли ей Санзи, если вдруг узнает, что та порой сама играет нечестно?       — Что ты будешь делать, если узнаешь, что наш дилер жульничает?       — Немедленно отстраню его от работы и проведу внутреннее расследование. Если факт мошенничества подтвердится, он будет отстранён от должности насовсем. Репутация казино превыше всего, — чеканит ровно, быстро, без сомнений. Заученно.       Игорный дом «Спокойной ночи» богат без взяток. Нельзя купить дилера, нельзя купить место за столом, и нельзя купить победу. Каждый игрок знает это, оттого и выигрыш слаще. Можно попробовать, конечно, смухлевать, но, если будешь схвачен — каждый сам за себя.       Морем перед штормом качнулись плечи владелицы. Менеджер, вымуштрованная годами, улавливает эту перемену моментально. Безупречный ответ, как отчеканенная фишка казино, пришёлся не по вкусу.       — Однако, госпожа, — осмеливается она, слегка наклонив голову, — Так было при прошлом владельце. Я догадываюсь, что нужно вам. Верность. Абсолютная верность. Поэтому, если такая ситуация случится, я сделаю всё, как и сказала раньше… но с поправкой на то, что всё равно прикрою дилера. Он — часть нашей семьи. Бой в настенных часах объявляет девять часов утра. Дьюанна стоит не шелохнувшись, ожидая реакции.       — Семьи? — медленно повторяет Медея, скорее для себя, чем для менеджера.       — Да, госпожа. Он часть команды. И если пострадает его репутация, пострадает и ваша. Пойдут слухи, люди начнут сомневаться. Здесь верят в неподкупность, в честную игру. Если эта вера рухнет, рухнет и всё остальное.       — Ты права. Семья — это важно.       Хрипотой в горле застревает воспоминание, именуемое как «семья». Глаза щиплет, и она тут же прикрывает их, скрывая слёзы. Медея Грааль помнит оглушительный смех, удушливые духи, смешанные с запахом пота, и стук каблуков по паркету, которые сопровождали её детство. Ставший колыбелью публичный дом далёк от идеала семьи. Мать, сломленная жизнью, но преданная ей, маленькой Меди, — вот и вся её семья.       «Да, сегодня больно. Но зачем грустить? Я не хочу умирать и помнить только плохое», — часто повторяла женщина, — «Живём один раз». Она вплетала эту фразу при любом неудачном случае. Несмотря на нежный возраст дочери, никогда не стеснялась рассказывать о том, какие ужасы могут вытворять люди. Не ограждала от зла, наоборот, учила Медею быть сильной, не поддаваться чужому влиянию. Возможно, игорный дом «Спокойной ночи» она и могла бы назвать своей семьёй.       — Хорошо, Дью. Я ценю твою преданность. Ты станешь моими глазами. Когда нужно — не увидишь и самого худшего, когда надо — и мошку заметишь. Администратор казино — это не просто должность, это моё доверие.       Выкатив глаза, подчинённая в неверии резко встаёт с кресла. Сглатывает потрясение. И тут же, в три шага оказавшись подле госпожи, глубоко складывается в поклоне. Тихо приоткрывается дверь. Скользя тенью, Сатоши обходит коллегу и ставит поднос с бутылкой коньяка и двумя бокалами на стол.       — Но запомни: моя семья — это те, кто верен мне и делу. Справедливость важна, семья — важнее, а преданность — бесценна.       Бармен не обращает внимание на то, как Дьюанну награждают повышением. Но за фразу Медеи цепляется, вспоминает годы, проведённые в этом казино. Он видел взлёты и падения, преданность и предательство. Слова госпожи Грааль отзываются в нём глубинным пониманием. Кивнув самому себе, Сатоши бесшумно выходит из кабинета.       — Когда-то и я была админом, — откупорив коньяк, разливает его по снифтерам, — Но играть мне нравится больше, чем следить за игрой.       Томик по латеральной логике поддерживает расшатанный стул. Дазай Осаму, забрав кипу бумаг у техников в лаборатории, освещаем синим светом монитора. Украденная перчатка госпожи Грааль была «одолжена» неспроста. Отпечатки и частички кожи, соскобленные с ткани, отправились на тщательный анализ. И теперь, пролистывая отчёты, переданные лабораторией, и базы данных, предоставленные полицией, агентством и различными источниками, внимательные карие глаза в нетерпении пожирают информацию. В любой другой ситуации Дазай просто бы скинул всю работёнку на своего напарника. Если бы не одно «но».       То, что нашёл скрупулёзный Куникида, не устраивало Осаму. Во всех досье о Медее написано неприлично много. И почти всё не по существу.       До десяти лет жила в интернате, после удочерения отучилась в киотской школе, совсем недавно закончила экономический университет в Осаке — это единственные крупицы полезной, как посчитал Осаму, информации среди остальной мишуры. Нет, возможно все мелочи вроде среднего финансового состояния, отсутствия кредитной истории, аллергии на серебро и любви к кислому юзу и важны. Но все они так нелепы. Информации много настолько, что мужчина тратит на чтение непозволительно больше ожидаемых пятнадцати минут.       — И как же всё-таки ты оказалась в Йокогаме…       Толку от того, что все графы в разных базах данных заполнены до отказа, нет. Слишком уж всё просто, до чёртиков идеально. При чём, какие оценки в школе у неё были и некоторые особенности характера описаны, но про какие-то глобальные вещи — всё весьма поверхностно. Имя, фамилия? Вот, пожалуйста. Медея Грааль. Возраст? Двадцать два года. Номер машины? Сам видел. Адрес регистрации? Смешной. Он в жизни не поверит, что владелица казино живёт на окраине города. Да даже если и так, то точно уже успела поменять невзрачный домик на лучшую квартирку в центральном районе. В общем, всё это Дазай и сам знает. Ходьба вокруг да около бесконечно раздражает. Словно ему не позволено знать больше, чем всем остальным. Дазай Осаму считает себя особенным. Знать больше, чем все остальные, его пожизненное кредо.       Места рождения — нет, адреса фактического проживания — нет, недвижимости — нет, мужа — нет.       — Совести тоже нет.       Кинув мучительный взгляд на тонкую книжку на полке, удручённо поправляет бинт на левой руке. Ему становится скучно. Но «Самоубийство для чайников» подождёт ещё немного. Слишком уж хочется залезть под кожу такой женщине, как Медея Грааль.       Поднятая из недр база данных преступности, как и всякая другая, кристально чиста. Ни слова о казино «Спокойной ночи, и уж тем более о чём-нибудь более масштабном. А вот непримечательное объявление на чёрном рынке…       Глаза в азарте увеличиваются, лицо искривляет усмешка. Спустя два часа выстраивания кликов по ссылкам, призраком из прошлого всплывает заметка. Слишком неприметная по сравнению с объявлениями о торговле животными, оружием, наркотиками, людьми. Он наконец разгибает спину.       Десять лет назад был инициирован розыск ребёнка без фамилии. Беглянка из борделя, за которой охотился жадный владелец по прозвищу «зверь». С фотографии на Дазая уставились узкие глаза. Сайт чёрно-белый, но он уверен, что это глаза цвета ртути. Тонкий курносый нос опущен, а маленькие ручки хватаются за длинную юбку женщины, туловища которой на снимке не видно. Нет на миловидном лице ни нынешней остроты, ни спеси, лишь волчий взгляд. Так смотрят обиженные на весь мир дети.       Зачем зажиточному хозяину борделя худющая непутёвая девчонка? Каждую сбегающую так искать никаких средств не хватит. Разве что та знала что-то такое, чего знать не положено. Только вот вознаграждение за поимку неприлично маленькое. Что-то явно не сходится. Как минимум одни и те же временные рамки, но разные факты о детстве. Медея — воспитанница интерната, Меди — беглянка из борделя.       На полу разбросаны кисти всевозможных размеров и форм, палитры, испачканные засохшими слоями акрила. Капли краски, упавшие с высоты, портят неприкрытые плёнкой участки ковролина. Имеющегося света не хватило и вдоль стен громоздятся провода дополнительных ламп, щедро освещающих потолок — главное поле битвы художницы. Разложенные эскизы, вырезки из журналов с вдохновляющими мотивами, початые тюбики с краской. В воздухе вместо ладана витает тяжёлый запах скипидара, смешанный с ароматом масляных красок, создавая опьяняющий дурман. Здесь и там валяются тряпки, пропитанные краской. На столе, заваленном зарисовками, возвышается гора книг по искусству, словно цитадель знаний, питающая творческий процесс. Рядом — сиротливая чашка с остывшим кофе, заброшенная в пылу работы. Беспорядок не случайный — творческий, живой, дышащий. В каждой разбросанной вещи чувствуется энергия, страсть к созданию, стремление запечатлеть мгновение, воплотить идею.       — В хаосе рождается подлинное искусство.       Что-то похожее на игру богов и демонов застаёт Медея, когда после дневного отсутствия снова возвращается вечером к открытию. В лепестках космеи прячутся боги и демоны, играющие в карты. Композиция не завершена, но по примерным очертаниям крыльев и рогов мысль ясна. Она смотрит в темноту нарисованного неба вокруг существ и видит огни. Туманная мысль встревоженно всколыхивает сознание: «Где-то в них скрывается зверь!»       — Вы уже здесь? — наспех оттерев пятно краски с щеки, Гин закидывает полотенце на плечо.       — Должен же кто-то объяснять гостям, почему главный игорный зал закрыт, — усмехается она, медленно моргнув. Зверя здесь нет. Просто рисунок космеи напомнил ей о далёком прошлом, вот и видится всякое. Наступает на привычную прожжённую сигаретой дыру и непривычное пятно краски на ковролине.       — Да, точно… — выбившуюся прядку волос Гин заправляет за ухо. Распущенные волосы, кажется, несколько не мешают её работе.       Медея присаживается на табурет, наблюдая за художницей. В её глазах плещется тот же огонь, что и на расписном потолке, та же страсть, что и в разбросанных вещах. Она видит не просто беспорядок, а отражение кипящей души.       — Не буду мешать вашим богам и демонам. Просто понаблюдаю.       В ответ Гин смущённо что-то лепечет, но снова берётся за кисть. Она легко взбирается на стремянку, быстро смешивает тона, наносит мазки, колдует над композицией. То, сколько силы в этой хрупкой фигурке, не укладывается в голове Меди. Туда-сюда резво спускаясь и поднимаясь по стремянке, таская тяжёлые банки, она не боится запачкать платье, а каблуков и вовсе как будто не чувствует. В какую-то минуту Медея и вовсе упускает момент, как та перемещается из одного угла комнаты в другой. Бесшумная, пронырливая, аккуратная. И крайне изящная.       Удивлённых господ владелица казино встречает извиняющейся улыбкой, рукопожатием и сахарными речами. Благо, во вторник их не так много, как в те же пятницу, субботу и воскресенье, поэтому дополнительных малых залов хватает.       — В ночь со среды на четверг меня не будет, — сегодня в её голосе слышится не деловая хватка, а лёгкая дымка задумчивости.       Кабинет заполняет тишина. Дьюанна ожидала чего угодно: внезапной проверки, ревизии, подготовки к приезду важных гостей. Но отсутствие госпожи Грааль?       — Справитесь? — вопрос прозвучал скорее как констатация факта, чем реальное сомнение.       — Конечно, госпожа. Всё будет под контролем.       — Хорошо. Я рассчитываю на тебя. Никаких эксцессов, Дью. Просто одна спокойная ночь.       По крайне мере, эта ночь в «Спокойной ночи» проходит, как ни странно, спокойно. Людей совсем немного, главный зал закрыт на «ремонт» и охране куда легче следить за потоком. Медея даже успевает выиграть пару партий в покере с давним знакомым.       — Было бы странно, если владелица столь чудного дома развлечений проиграла, — не скромничает, мужчина льстит и целует женскую руку, уколов ту усами.       — Ну, зачем вы так! — наигранно хохотнув, Меди заталкивает неприязнь подальше в горло. И всё же капля желчи попадает в собеседника, — Я ведь и прежде никогда вам не проигрывала, будучи при этом не при должности.       Тому ответить нечего, и они прощаются. До закрытия остаётся без малого три часа, и владелица казино тратит полтора из них на урегулирование ряда управленческих вопросов. А следующие пять минут на… почти управленческие вопросы.       — То есть как она ночевала не у себя дома?!       — Простите, госпожа, но я…       — Простите? Вы смеете извиняться? — опускает низко голову, сменив гнев на мнимую милость. Медленно поднимается из-за стола. Один из штатных охранников вздрагивает от холода тона и от неожиданного стука в дверь.       — Госпожа, я видел, как они вместе вошли в квартиру. Но я не мог предположить, что это квартира того мужчины, а не вашей почётной гости…       — Я узнаю об этом спустя сутки. Сутки, понимаете? — ярость клокочет в груди, разгорается от перечащего подчинённого и так невовремя тарабанящего другого в дверь, — Я сейчас никого не принимаю!       После вскрика стук прекращается, и Меди возвращает своё внимание обратно к объекту презрения. Охранник молчит, потупив взгляд. Понимает её гнев, но в то же время чувствует себя несправедливо обвинённым. Он выполнил свою работу, как ему было сказано, но, очевидно, не смог предвидеть всех нюансов.       — Госпожа, если вас это успокоит, то… — пытаясь сгладить углы, Макато прерывает поток ругательств, — мисс Кирако была, хоть и не в своей квартире, но одна. Мужчина проводил её, а после вышел из дома и скрылся в неизвестном направлении.       Бровь в недоумении ползёт вверх. Как это Харуно ночевала в квартире Дазая, но без Дазая? Что за магия?       — Так… — выдох. Кожаное кресло снова скрипит под весом хозяйки, — Допустим. Но почему сразу не доложили?       — Нам не сообщили, где живёт мисс Кирако. И после того, как увидели покидающего её мужчину, вопросов о том, чья эта квартира, не возникло.       — С этим нельзя не согласиться…       — Госпожа Грааль! — дверь с хлопком о стену открывается. На пороге, казалось бы, собранная Дью. Но нервно заломленные в замок руки выдают её подвешенное состояние, — Простите, что тревожу, но ситуация требует вашего немедленного вмешательства.       — А я уж думала, что эта ночь и впрямь спокойно пройдёт…       Дазай, покачиваясь, грациозно задевает плечом стройные ряды бутылок. Хрусталь поёт под его неловким прикосновением, а бармен, с натянутой улыбкой, старается сохранять спокойствие.       — Ой, простите, — тянет Осаму, с детской наивностью в голосе, — Не заметил. Наверное, слишком много выпил… за здоровье владельца казино, разумеется!       И, прежде чем кто-либо успевает что-то сказать, очередная бутылка с громким звоном разлетается вдребезги, окропляя пол драгоценным вином.       С каждым разбитым экземпляром, напряжение в зале растёт. Редкие посетители, что остались до утра, отвлекаются от игр и с любопытством наблюдают за странным представлением. Сатоши, побледнев, с помощью охраны пытается урезонить буйного гостя, но тот проворно захватывает его в сгиб руки и приставляет перевёрнутое горлышко бутылки к шее. Двинется охрана, двинется и рука Осаму, а бедный бармен захлебнётся в собственной крови, упав трупом в лужу вина.       В конце зала, на возвышении, появляется она. Её серые глаза, доселе уставшие, искрятся изумлением. Идеально выглаженный костюм, безупречный блеск украшений — в её облике ни намёка на суету и хаос, царивший внизу. Дазай, заметив её, расплывается в широкой улыбке.       — Госпожа Грааль! — восклицает он, словно ребёнок, увидевший любимую игрушку. Тут же отталкивает Сатоши в сторону, гордо выпрямляется. Знает, что без позволения поводыря, псы не сожрут его, — Как хорошо, что вы пришли! Я тут… немного развлекаюсь. Надеюсь, вам нравится? — и с этими словами он хватает ещё одну бутылку, изящно подбрасывает её в воздух и, небрежно поймав, разбивает о барную стойку.       Неторопливо спустившись вниз, Медея направляется прямо к Осаму. Шаг за шагом, она сокращает расстояние, пока между ними не остаётся жалкого метра.       — Господин Дазай, — приветственный кивок, — Рада, что вы почтили моё заведение своим сиятельным присутствием.       — Вы как всегда любезны.       — А вы еле стоите на ногах.       — Не ожидал, что здесь настолько крепкие напитки.       Едва заметный поворот плеч назад и все посетители резко возвращаются к своим делам. Кто-то, засидевшись, спешно поднимается из-за стола, кто-то продолжает игру как ни в чем небывало, а кто-то решает переместиться в уединённую вип-комнату.       Она поворачивается обратно лицом к Осаму. Под каблуками расползается неприятное сырое пятно алкоголя на ковролине. Придётся потратиться на химчистку.       — Позвольте я провожу вас ко мне, и мы уладим конфликт, — приметив подставку на барной стойке, вытягивает из неё салфетку и протягивает ту мужчине. Он складывает руки на груди. Скалится. Бордовые разводы запачкали скулы. Подавив раздражение от его вида, Медея протягивает руку, и сама вытирает капли вина с лица Дазая. Иначе тот грозится привлечь излишне много внимания к своей персоне. Хотя куда уж больше после такого-то представления.       Она обводит взглядом бар, словно оценивая ущерб, и обращается к подоспевшему администратору:       — Приведите всё в порядок. Дью, проследи, — мельком оглядывает друга, — Сатоши, после смены не уходи, я лично отвезу тебя домой.       Оторопело вздрогнув, парень кланяется вслед уходящей госпоже. Только что он удерживался на грани смерти, а теперь быстро собирает осколки битого стекла с пола. Дазай, хмыкнув, проходит мимо суетящегося бармена. Вопреки словам Медеи, они оказываются в ближайшей вип-комнате, а не в её кабинете. Видимо, хотела поскорее скрыть неподобающее поведение «пьяного» гостя.       Небольшая лампа над массивным бильярдным столом жёлтым светом выделяет его среди полумрака. Всё здесь выдержано в глубоких, насыщенных оттенках тёмно-зелёного: бархатные подушки на тахтах, обои с геральдическим узором, сукно. Запах старого дерева и тонкий аромат полироли.       Дазай, с присущей ему небрежностью, проходит вглубь и облокачивается о край стола, наблюдая за тем, как Медея обходит его.       — Притворяться пьяным было не обязательно. Вы могли просто встретиться со мной.       — Ваш администратор сказал, что вы никого не принимаете.       — И вы решили стать исключением? На вопрос он не отвечает, меняет тему:       — Вы уже решили, что будете делать?       Непонимание складывается у Медеи в морщинку меж бровей. Тот снова хмыкает.       — Как будете отбиваться от специального отдела детективного агентства, занимающегося делами особо одарённых?       — То есть, как я буду отбиваться от вас?       — Вы — владелица нелегального бизнеса и, к тому же, незарегистрированный эспер. Я детектив. Видимо, мы двое были рождены, чтобы стать врагами.       — Поверьте, я пока не враждую с вами, — серые глаза мерцают ртутью.       — Ох… Но как же вы на меня смотрите, госпожа, — по-кошачьи наклоняет голову, наблюдает исподлобья, — Точно убить готовы.       — Однако своим врагом я вас не считаю.       — Но убить готовы?       — Нет, не готова.       — Но убить хотите?       В медовой тишине мягко тонет смешок. Она проводит ладонью по шершавому дереву стола и не спешит отвечать. Убить? Медее много кто не нравится, а поддаться гневу ей и вовсе просто. Но убить кого-то у неё рука не то, что не поднимется, даже не потянется за острым ножом.       — Поверьте, — она выдерживает паузу, наслаждаясь его вниманием, — в моей жизни достаточно забот, чтобы не тратить время на убийство таких… незначительных личностей, как вы.       — Ах! Как же так! Боюсь, я не переживу этого, — опираясь на локти, всё тело его оседает на бильярдный стол, — Как вы можете быть такой равнодушной?!       — Я ведь имела ввиду, что не собираюсь убивать вас. Разве вы не должны радоваться?       — С чего бы?!       Его напускное отчаяние забавляет. Медея чуть приподнимает бровь, наблюдая, как он картинно страдает. Мужчина, безусловно, красив — точёные черты лица, тёмные волосы, непокорно спадающие на лоб, и эти карие глаза, в которых сгорают даже черти. Герой любовных романов, от которых она старается держаться подальше. Но если вглядеться в сочетание весёлой улыбки и невесёлых глаз, то Дазай не кажется таким уж героем. Скорее антагонистом. Тем самым, у которого за душой тяжёлое прошлое, следуя из него — тяжёлое настоящее, и непонятное будущее. Он может казаться трагичным романтиком, но его внутренний мир, кажется, похоронен в снежном пепле. В глазах мужчины читается не боль утрат, а скорее усталость от бесконечной игры, где он сам себе и кукловод, и кукла.       Шарик табака наполняет кисэру и поджигается от свечи. Свет рассеивается в дыме, окутывая её в ореол таинственности. В тишине едва слышно сбитое дыхание и изредка лёгкое клацанье зубов о металлическую часть трубки.       — Боитесь, что я выиграю? — она расслабленно облокачивается на кий.       — Надеюсь увидеть ваше разочарование.       Выпрямившись, Осаму отталкивается от стола. Его взгляд, холодный и расчётливый, оценивает траекторию удара. Шары катятся по сукну, подчиняясь едва уловимым движениям. Каждый удар — вызов, каждая комбинация — маленькой война.       Они по разные стороны, словно два магнита, отталкивающиеся друг от друга, но в то же время не способные оторваться.       Мужчина забивает сложный шар, оставив госпоже Грааль почти невозможную позицию. Отложив кисэру на подставку, она обходит стол по кругу. Знает, что шансов нет, но не может упустить возможность. Лучше попробовать и проиграть, чем не попробовать вовсе. Медея прицеливается, рука тверда, а взгляд сосредоточенный. И происходит чудо — шар точно влетает в лузу, вызывая у Дазая удивлённый вздох.       — На вашем месте я бы забеспокоился.       — К чему?       — Я уже начал своё расследование касательно вас.       — И вы так открыто мне об этом говорите? — насмехается. Но в груди Меди ломкая обида. Он так просто раскрывает свои намерения, а значит её не боятся.       — Не думаю, что мне стоит бояться безродной беглянки борделя... Ну, что вы на меня зверем смотрите, госпожа?       Голос Дазая, до этого казавшийся Медее просто меланхоличным, вдруг приобретает зловещий оттенок. «Зверь» — слово, сорвавшееся с его губ, бьёт хлыстом. Образ, который она так долго и отчаянно пыталась похоронить в памяти, вдруг вырвался наружу, обжигая сознание костром.       Владелец борделя… Его звали Зверем. Просто Зверем. Ни имени, ни фамилии. Лишь одно это слово, полное животной жестокости и подавляющей силы. Она помнит его грубые руки, оставляющие на теле не только синяки, но и незаживающие раны в душе. И вот, в спокойном лице Осаму, в его слегка истомлённом взгляде, Медея вдруг видит… его. Тень Зверя. Слабый, еле заметный отблеск той самой тьмы, которая когда-то держала её в цепях. Она смотрит не в глаза, в темноту. И видит костры. Сердце бешено заходится, дыхание перехватывает. Разум протестует. Это невозможно. Дазай — это Дазай. Утончённый, загадочный, но никак не связанный с тем кошмаром. Но страх, древний и животный, игнорирует доводы логики, рисуя в воображении самые ужасные картины.       Дазай Осаму внимательно наблюдает за её реакцией на, как будто случайно, вброшенное имя в диалог. Её реакция совершенно точно вписывается в его понимание. А значит маленькая девочка Меди, находящаяся годами в рабстве борделя, и царственная Медея, не боящаяся управы, — один и тот же человек.