Белла, чао

      Белые яблони тянутся ветвями к свинцовому небу. Туман, густой и влажный, саваном окутывает всё вокруг, стирает границы ожидания. В молочной мгле виднеются лишь силуэты людей да яблоки поздней осени. Но даже сладкие ароматы спелых фруктов не могут рассеять сырую прохладу воздуха.       Окровавленный пиджак небрежно накидывается мужчиной поверх собственного пиджака Медеи. Она вздрагивает. Смотрит на пиджак, на Осаму. Тонкая рубашка Дазая, пропитавшись влагой, липнет к телу, подчёркивает его худобу. Странная смесь усталости, обречённости и благодарности скручивается комом внутри Меди. Для него же подобный жест обыденность. Укрывал ли он раньше девушек пиджаком? Много раз. Укрывал ли он раньше девушек окровавленным пиджаком? На его памяти — нет.       После долгой ночи и невыносимо длинного утра оставаться на каблуках ей кажется кощунством. Придерживая накинутый пиджак, сгибается и снимает туфли. Деревянная веранда встречает голые стопы холодом. Мозоли неприятно саднят. Косой дождь безжалостно и неумолимо сечёт крыльцо, завесой ограждает их от всего мира. Больше не слышно чаек.       Глухой рокот издалека пронзает тишину. Едва уловимый гул с каждой секундой становится всё отчётливее, ближе, пока не превращается в яростный рёв, заполнивший собой всё пространство. Рассекая лужи, мотоцикл приближается с бешеной скоростью.       Со скрипом распахивается калитка, пропуская спешащего гостя. Телохранитель кивает Чуе, позволяя пройти. Как будто бы тому кто-то мог помешать. В глазах его клокочет ураган, и он готов яростью обрушиться на голову беспечной подруги, высказать ей всё, что накопилось, обругать за безрассудство, но какая-то неведомая сила сдерживает его, как может. Через стену ливня он замечает, что Медея стоит не одна. Дазай, до этого непринуждённо облокотившийся на перила, подскакивает, расползается в ухмылке. Внутри Накахары нить терпения надрывается. Злость вспыхивает с новой силой, но теперь к ней примешивается недоумение, растерянность. Что происходит? Почему Осаму тоже здесь? Собрав остатки самообладания, Чуя подходит ближе и останавливается прямо напротив Медеи. Сверлит её взглядом, полным невысказанных вопросов. Вздыхает. Ещё раз.       — Не смотри на меня так.       — Может мне ещё не дышать в твою сторону?! — он рычит, скалится. Бешеным псом осматривает с макушки до пят.       Держа за ремешки туфли в одной руке, Медея убирает другой за ухо медные кудри. Обычно яркие и непокорные, из-за дождя они потемнели и сбились в мокрые пряди. Не считая красиво прилипнувших волос к лицу, картина того, что она босиком, в тонком костюме и с пустым взглядом — совсем не нравится Чуе.       — Это ещё что за мерзость? — хватает рукав пиджака, примечая кровь.       — Кровь не моя.       — Спасибо и на этом. И в какую задницу ты влезла на этот раз?       — Можешь спросить у своего босса, — до этого молчавший Осаму, веселясь, вклинивается в разговор.       Весь спектр от непонимания до смутной догадки лицо Чуи отражает за короткие секунды.       — А теперь по порядку, — очередной тяжёлый вздох. Он так вскоре станет просветителем в сфере дыхательных практик, пытаясь сдерживать негодование как может.       — Я устала, — исчерпывающе пресекает Медея и садится на корточки. Отложив туфли, решает послать всё к чёрту и ложится. Кудрявые волосы пачкаются в грязи веранды.       Очевидное «Простудишься!» Чуя проглатывает. Она всё равно сделает по-своему. Ему остаётся лишь сесть рядом.       Вскоре слышится мерное сопение. Не дождавшись вердикта врача, под тяжестью прошедшей ночи, Медея быстро засыпает.       А возвращается уже сознание медленно. Сначала — смутное ощущение дискомфорта, неудобного положения. Потом — запахи: бензин, кожа, ещё что-то мятное… почти лекарственное, похожее на её крем для рук. Медея открывает глаза и вглядывается в обтянутый дерматином потолок машины. Заднее сиденье её тойоты соарер. Впереди слышатся приглушённые голоса. Чуя за рулём, а слева от него, закинув руки за голову, Дазай. Последний что-то болтает, по обыкновению, с лёгкой насмешкой в голосе. Она не сразу понимает, о чём они переговариваются. Обрывки фраз, имена…       Девушка пытается приподняться, опираясь на локти. Голова кружится, во рту совсем пересохло. Воспоминания накатывают внезапно: крыльцо дома, промозглый ливень, снятые каблуки. Потом — пустота. Она переводит взгляд на голые стопы. Туфель нет, значит, не приснилось. Она действительно заснула. Просто взяла и заснула. Что там с Сатоши? Как она оказалась здесь? И почему Чуя и господин Дазай везут её куда-то?       Едва Медея принимает сидячее положение, как голоса впереди смолкают. Накахара резко выпрямляется, вцепившись в руль, но тон как обычно весел:       — Вот так убьют тебя во сне, а ты и не заметишь.       — Понять бы ещё плохо это или отвратительно… — ладонью потерев сонное лицо, Медея окончательно размазывает помаду.       — Как это?! — Осаму в возмущении бьёт себя по коленям, — По-моему умереть во сне — чудесно. Оп, — ещё один хлопок, — и всё! Без лишних мучений!       Некстати в мыслях мелькает контраст строчек из личного дела господина Дазая. «Задиристый, весёлый характер» и «попытки суицида» вызвали ещё при прочтении вопросы. М-да, читая тогда досье от Орочи, Меди и подумать не могла, что пешка окажется ферзём. А ведь Дункан не единожды повторял ей, что не стоит недооценивать любого человека. Но она, будучи непосредственно визави, чувствуя интуитивно опасность Осаму, всё равно недооценила его.       Осаму Дазай убил человека. Имел ли он на это право?       Убийство ради защиты. И Медея должна чувствовать благодарность, облегчение, но больше всего её терзает скорбь. С одной стороны, тот мужчина представлял угрозу. Он выстрелил в Сатоши, в её друга, мог выстрелить и в неё. Самооборона? Защита невиновных? Всё это звучит логично, правильно, но… кровь остаётся кровью. Дазай поступил так, как поступил бы положительный герой романа. Но жизнь не роман. Чёрное и белое вновь смешивается в яви Медеи, не даёт рассмотреть серую истину. Она благодарна ему. Сильно, до отчаяния. Дазай спас ей жизнь, спас жизнь Сатоши. Но эта признательность смешана с отвращением к самой себе. Кровь, пролитая ради спасения, навсегда запятнала и её руки.       Смерть, по мнению Меди, дикость. Она до дрожи любит мир и людей вокруг. Знает, на что те способны не понаслышке. И на муки, и на спасение, и на гнев всепоглощающий, и на милость невероятную. У человека убитого не её руками могла быть семья, свои заботы, свои стремления. А она всё уничтожила. Перечеркнула выстрелом. Диссонанс вызывает и то, что Медея до жути любит жить. Мысли, хоть как-то касающиеся её кончины, вызывают животный страх, почти неконтролируемый.       — Открой окно. Пожалуйста.       Стекло опускается благодаря Чуе и в салон загуливает ветер. Пальцы на ногах поджимаются, мёрзнут, но она терпит. Может, хотя бы ветер сможет унести из её головы произошедшее?       — Куда мы едем? Что с Сатоши? — собравшись более-менее с мыслями, решает думать над тем, что делать дальше.       — Лангманн попросил докупить кое-чего из сильного обезбола, поэтому надо было в пригород. Уже едем обратно. Я бы и сам быстренько сгонял, но мне не хотелось оставлять тебя там без присмотра по некоторым причинам, — Чуя встречается с подругой взглядом в зеркале.       То, что «некоторые причины» — это непосредственно присутствие Дазая, она понимает без прямоты. И хотя тот увязался за ними, уж лучше они оба будут у него под присмотром. Пока Меди спала, Осаму ему описал некоторые краски истории. И уж они его точно не порадовали.       — Парнишка твой в норме, с ними остался Даичи, — так же добавляет Накахара.       — Если не считать, что пуля пробила его живот не насквозь и застряла в нём, образуя дыру с рваными краями, начинённую кровавым фаршем, беленькими и синенькими жилками, с постоянно текущей кровью и другими жидкостями… То да, паренёк вполне в порядке, — на одном дыхании выдаёт Дазай, живописно так улыбаясь.       Девушка сглатывает. Живот скручивается, и она старается не представлять рану Сатоши во всех подробностях, иначе её точно вырвет. Чуя неодобрительно шикает на сидящего рядом мужчину.       Только она желает возмутиться циничности Осаму, как машина неестественно подпрыгивает. Неприятный скрежет пронзает салон, и тело ощутимо бросает вбок. Ещё секунду назад они мчались по ровному шоссе, и вот уже машину неистово трясёт. Двигатель надрывно кашляет, обороты падают. Накахара отчаянно пытается вернуть управление, судорожно выжимая педаль газа, но всё тщетно. Тойота упрямо теряет скорость, сопротивляясь каждому его действию. Всё стихает. Двигатель издаёт предсмертный вздох и глохнет. Они замирают посреди дороги.       — Опять, — Чуя с ненавистью бьёт кулаком по рулю.       — Она тебя просто не любит, смирись, — женский смех вплетается в тиканье остывающего мотора.       — И это взаимно.       Хоть что-то остаётся неизменным в этом мире. Тойота, будто отвергая водителя, вновь заглохла. На самом деле у машины Меди давно проблемы с насосом, да и фильтры быстро забиваются. Но ей нравится упрямо делать вид, что вся проблема в Чуе и за рулём может сидеть только она.       — Кажется, у Чуи вечно проблемы с машинами, — такой сладкой улыбочки Осаму мир ещё не видывал.       — Заткнись, иначе я утрамбую тебя в капот. Я тебе ещё не простил подрыв мой тачки, — дверью хлопает так, что цитрусовый ароматизатор, висящий на верёвочке, закручивается.       — Вы сделали что? — она настолько в шоке, что даже забывает отчитать друга за небрежность к её машине.       — Взорвал его машину, — невозмутимо повторяет Дазай и тоже выходит, мягко закрывая дверь. Ему не терпится насладиться любимейшим занятием — выбешиванием Чуи.       — Дурдом какой-то…       Найдя походную сумку внизу, Меди на радостях благодарит свою предусмотрительность и достаёт сухие носки. Нет, то что ей удастся обмануть смерть, и от усталости она решит походить босиком, девушка не предусматривала, но то, что ей обязательно натрут новые туфли, — знала наверняка. Грязь убирается влажными салфетками, мозоли закрываются бежевым пластырем, белые носки, наконец, согревают ноги. Когда она зашнуровывает кеды, то невольно всматривается в рукава пиджака. На чёрной ткани не так сильно выделяются капли крови, но Медея их видит. Слишком отчётливо видит.       Из машины она выходит посвежевшей, без размазанной помады по щекам, с завязанными резинкой волосами и в сухой обуви. Пережитое выдают лишь покрасневшие, сонные глаза и пиджак с револьвером в кармане, оставшийся на заднем сидении.       Легко и свежо. Втянув прохладу в себя поглубже, девушка садится на багажник машины и задумывается. Лёгкие дышат прозрачностью наступившего дня гораздо охотнее, чем подпольным дымом. Рассвет они в суматохе пропустили. Медея моргает часто-часто, не верит, что не спит. Она успела позабыть какого это — видеть небо, хоть и застланное тучами. Обычно в такое время, как сейчас — двенадцать часов — она уже спит.       Качнувшись, крышка багажника принимает ещё одного гостя. Дазай легко скрещивает ноги в позе лотоса, не побоявшись запачкать брюки. Хотя после окровавленных рук выпачканные грязью брюки, вероятно, последнее, что могло волновать. Он не трогает её и даже не докучает болтовнёй. Просто смотрит вдаль будто точно видит, что там за туманом. А вот Медея, даже прищурившись, ничего не может разглядеть вдалеке. И что он там увидел? Повернувшись, собирается задать вопрос, но отчего-то молчит. В профиль Осаму выглядит каким-то… несбыточным? Влажные волосы липнут ко лбу, и он убирает прядку за ухо, улыбнувшись чуть уголками губ. Плечи и грудь не вздымаются, а глаза совсем как зеркало. Дазай, словно мертвец, почти не дышит. В противовес, она неосознанно протяжно, тихо вдыхает. Пахнет он сладковато мёртвым запахом.       — Не привыкли к свету?       — Называете эту серость светом?       — Но даже к серости вы не привыкли, — утверждает мужчина, но совсем ненавязчиво и не насмехаясь. Спокойно констатирует как факт.       Уже привыкшая ему возражать Медея отворачивается и смотрит вниз, под свисающие с багажника ноги. К недавно надетым кедам успела прилипнуть грязь.       Чихает выхлопная труба и где-то подле капота ворчит Чуя. Без конца посылая проклятья в сторону тойоты соарер, пачкать пальцы всё равно не перестаёт. Когда-то так он уже чинил эту рухлядь, потому на тихую брань девушка лишь улыбается. Накахара знает, как дорога ей эта машина — Меди купила её на первую выручку с казино года два назад, ещё даже не получив права.       — Жаль, если сломается такая хорошая тачка, — на реплику Осаму девушка приподнимает брови, — Можно было бы на ней с размаху впечататься в какое-нибудь хорошенькое деревце, — ехидно протягивает гласные, но шутку Меди не оценивает. Да и можно ли считать подобное от Дазая шуткой? Ей порядком надоели его издёвки.       — Господин Дазай, вы… — она пытается подобрать слова покультурнее, — Не обладающий чувством такта человек! — цокнув и закатив глаза, не стесняясь бьёт его ладонью по плечу.       — Слишком банально? Возможно! Дайте-ка подумать, — и этот придурок действительно принимается размышлять о способах самоубийства. Все её окружающие люди сошли с ума или это с ней что-то не так? — Хм, может врезаться в панорамное окно кафе? Ну, знаете, брызги стекла и всё такое! Довольно эффектно…       — Заткнитесь, — не выдерживает, спрыгивает с багажника прямо в лужу. Меди злит то, как просто он упоминает о её слякоти в памяти.       — Что?       — Я не специально врезалась в то кафе, не специально доставила проблем людям и родному человеку. Вам ясно?       — Я не это имел ввиду.       Она взрывается злостью.       — А что же? Зачем упоминать то, что мне неприятно вспоминать? Разве что для того, чтобы в очередной раз сделать побольнее. Вас же это так веселит! Конечно! Ведь человеческая слабость — это так весело!       — Откуда я должен знать, что это так задевает вас?       Он не ведётся на её провокацию.       — Вы знаете, о чём думает каждый человек. В том числе и мои мысли для вас не тайна, — упрекающий тон для Осаму оборачивается комплиментом. Способность признать, не смотря на неприязнь, тот факт, что Дазай не глупый человек, достойна похвалы. Госпожа Грааль горда, но не безмозгла, чтобы оставить незамеченным его ум.       — Медея, вы меня сейчас провоцируете, — глаза блеснули, но не опасностью. Скорее довольно, — Раздуваете из шутки непонятно что. Вам так хочется выговориться?       Вспылив, не спешит отвечать. Дышит тяжело, жадно вбирая воздух так, что раздуваются ноздри. Смотрит на него неистово, точно огнём своим испепелит дотла. И замечает, как скоро его слова пустили искру. Медленно вздыхает и выдыхает. Как живо воспламенилась, так же быстро и остывает. Дазай нарочно провоцирует или она принимает близко к сердцу? Обида не уходит, но теперь теряется. Меди не понимает, почему восприняла в штыки его слова.       — Собачитесь на пустом месте, — безмятежно встревает Чуя, — Кыш, трупешник. Сгоняет парня с багажника и, открыв тот, достаёт канистру с бензином. Осталось заправиться и можно ехать. Вытерев руки в мазуте тряпкой, кивает своим мыслям. Лучше постоит тут пока. Эта неугомонная женщина может и в волосы вцепиться мумии, а пропустить подобного Накахара уж точно не намерен.       — Меня просто раздражает, что некоторые не ценят жизнь, шутя о ней налево и направо, — девушка непоколебимо складывает руки на груди.       — Судить людей, толком их не зная, очень умно, — смеясь, Дазай неожиданно приближается к ней. Глаза в глаза, и никто уступать не собирается. Почти одного роста с ним, но почему такое чувство, будто он совсем уж свысока смотрит? Что понимает он, чего не понимает она?       Пошарив по карманам, Чуя чиркает спичкой и втравливается сигаретой. Ему не то, чтобы не нравится, как эти двое близко стоят, но подозрительность и дым смолой в горло забиваются. Стряхивает пепел и отгоняет от себя опасения по поводу безопасности Меди. Не убьёт же её Осаму за обыкновенную вспыльчивость, ещё и при свидетеле.       — Мне не нужно наизусть вас знать, — она коверкает последнее слово, как может, — чтобы сделать определённые выводы. Вы этими дебильными шуточками постоянно раскидываетесь. Где только такого бреда набираетесь?       — «Самоубийство для чайников» — отличная книга.       — Учитывая, что вы всё ещё живы, то не очень.       — Дело поправимое.       — Ну вот опять. Только и можете драматизировать, — Меди сжимает кулаки. Чуя напрягается и всплеска эмоций ждёт, Дазай жаждет, — Посмотрите на меня. Я, Дазай Осаму, непревзойдённый манипулятор! Только и могу бесконечно шутить про суицид! — демонстративно ярко кричит, подобно артисту, раскидывает руки в стороны, — Но если бы вы действительно хотели уйти из жизни, то уже давно бы сдохли. Но вы просто алчете внимания, никчёмный недочеловек.       — Вот как. Драматизирую?       С внезапным рывком рука хватает канистру, стоявшую у ног Чуи. Рвано сделав несколько шагов в сторону, мужчина откручивает крышку и кидает её в сторону.       — Тогда устрою вам не драматизированное огненное шоу! — улыбка неспокойная, торжествующая. Ему по сердцу видеть то, насколько оживляется лицо Медеи не только гневом, но и страхом. О, как же ему нравится лишать её спокойствия. Раскручивается и разливает бензин по кругу, оставаясь в эпицентре разноцветной лужи.       — Свихнулся, Осаму? — цирк не веселит так, как выходка напарника, — Нам теперь чем заправляться? Доедем, а там хоть заживо сгори, — зажав в зубах сигарету, Чуя без сопротивления забирает канистру.       — Прости, Чуя, — тот нараспев извиняется тонким голосом.       — За чт?..       Колено впечатывается в живот и Накахара закашливается, выплюнув сигарету, падает на асфальт.       — Душа моя, вы правда думаете, что умереть так просто? — тонкие пальцы поднимают не успевший дотлеть окурок, — Если бы это было так, то я не прожил бы столь долго. Столь долго? Это видится для Медеи невероятной странностью. Они одного возраста, но девушка явно ещё не планирует умирать.       Дазаю Осаму уже двадцать два года. Медее Грааль всего двадцать два года. Возле него даже воздух будто прохладнее. Всем своим нутром он отвергает жизнь, весь мир держит его за нутро. Он поднимает руку вверх и готовится расслабить пальцы. Бензиновая лужа, горящая сигарета и вот-вот произойдет огненное не драматизированное шоу. Миг и Дазай хватается за чуть не сломанную кисть, теряет равновесие и падает. Накахара ответил ударом на удар, выхватив сигарету. Одно неверное движение и его бывший напарник мог сгореть заживо. Но этого не случилось бы. Как Осаму предвидел то, что Чуя изначально попытается остановить попытку самоубийства и подойдёт к нему с огнивом, так и предвидел то, что он не перестанет бороться.       — Дерьмовая попытка, — Чуя презрительно фыркает и забирает канистру, — Хотя, какой человек, такая и попытка.       Медея чуть не стала свидетелем второй смерти за сутки. С неё хватит. Не обращая внимания на их дальнейшие препирания, в спутанных чувствах садится за руль. И забыла уже, что вёл до этого Накахара, ибо она была не в состоянии. Нажав на кнопку радио, плечи девушки немного расслабляется под тихое тарахтение. Пусть играет что угодно, лишь бы это заглушило её мысли.       Белый туман рассеивается. Утренние звёзды больше не давят на грудь, уступают вместе с тучами небо солнцу. Дверь открывается, и Чуя разваливается на переднем сидении.       — На первое время проблема решена, но кончился бенз. Я залил остатки, так что до ближайшей заправки дотянем, — кидает недовольный взгляд на заднее сидение, где располагается Осаму. Тот же совсем невозмутимо отодвигает сумку Меди и берёт рядом лежащую пачку салфеток.       Глянув через зеркало на заднее сидение, Медея подавляет озадаченный вздох. Широкие полосы бинтов, оказывается, покрывают только руки и шею. Сняв мокрую рубашку, он кладёт ту рядом с пиджаком. Не снимая бинтов, прижимает кое где салфетку, впитывая влагу дождя и возможное попадание бензина. Они встречаются взглядом, но Меди резко переводит его на дорогу.       Ключ проворачивается. Под мягкое рычание машины они уезжают. Радужные блики в бензиновой луже останутся здесь, на безымянной трассе, беречь момент.       Кто бы мог подумать, что сейчас они будут на всё той же заправке уже втроём, а не вдвоём как неделю назад. Чуя по обыкновению идёт за лёгким пивом, а Меди открывает крышку бензобака. И только Дазай, уткнувшись влажным лбом в переднее сидение, не вписывается в традиционную картину. Придерживая одной рукой шланг от колонки, девушка постукивает кулаком по окну. Стекло медленно опускается.       — Уверены, что бинты не стоит менять?       Ему интересно — Медея спрашивает из чистого желания посмотреть на шрамы или действительно хочет предложить помощь?       — Волнуетесь?       — Бензин мог попасть на кожу. Останутся ожоги и… — немного теряется с ответом.       — И? — выжидающе, расставляя ловушки, тянет Осаму.       — Что «и»? Надо как минимум заново перевязаться, а ещё лучше поскорее принять душ. Химический ожог ни к чему.       — Мне не привыкать, — хмыкает как-то совсем ломко. Диалог не клеится. Ему не сложно понять её, но уж точно сложно принять. А ей вряд ли дано вообще понять его.       Закрывает бензобак и недолго думая садится за руль, отгоняя машину на парковку близ магазина. Подоспевший Чуя закидывает звенящий бутылками пакет на переднее сидение и отходит покурить. Меди тарабанит ещё какое-то время по рулю, кусает губы. А после резко хлопает дверью, роется в багажнике, и хлопает ещё раз. Оставив без внимания двоякое любопытство Осаму, она излишне притворно-безразлично садится к нему на заднее сидение и открывает аптечку.       — Если вы думаете, что я это делаю из благородства…       — И не подумал бы.       — Вот и правильно, — тонкие губы девушки кривятся, как и душа, — Я просто хочу отплатить вам за спасение.       — Не любите оставаться в долгу? — Дазай не сопротивляется, держит руки, пока она аккуратно снимает его бинты.       — Не люблю.       — Тогда мне стоит подумать о награде побольше этой.       — Гм.       Чем она могла ему отплатить? Золотом? Властью? Всё это ничтожно по сравнению с тем, что Осаму Дазай дал ей — второй день рождения. Госпожа Грааль может сделать вид, что посчитает определённое количество денег достаточным для благодарности, отправит ему чек на круглую сумму. Однако от совести не скрыться. Лишь одна услуга равна его поступку. Жизнь за жизнь. Но пока Медея делает то, что может сделать прямо здесь и сейчас.       — Всё-таки ожог, — она не трогает покрасневший участок кожи, едва держа его кисти рук в своих ладонях. Тянется за холодной бутылкой пива на переднем сидении и, вернувшись обратно, обматывает ту в несколько слоёв марли. Едва прижимает к ожогу. Под бинтами Осаму нет свежих ран или синяков, лишь загрубевшие рубцы шрамов. Медея переводит недоумённый взгляд с его рук в прищур карих глаз, стараясь прочесть в нём что-то, но Дазай непроницаем. Неизвестно — больно ли ему, невыносимо ли, чувствует ли он вообще хоть что-то?       — Как давно? — она отпускает его руки, отодвигается. Не спрашивает почему или зачем он это делал.       — Достаточно, чтобы перестать обращать внимание.       Медея не может найти себе места. Ожоги обработаны, но как теперь вернуться за руль, не нарушив недосказанности? Спрятав ладони между колен, она опускает голову, чувствуя неловкость. Вся ситуация кажется странной и чужой, выбивающейся из череды их прошлых встреч. Даже недавнее убийство органичнее вписывается в общую канву их общения. Она уже десять раз пожалела о порыве помочь. Теперь её сковывает смущение. Слишком интимным оказалось для неё это прикосновение к его исполосанным рукам. Такое касание всё равно что перейти на фамильярное «ты» после обращений на западный или строго-японский манер.       — Самоубийство — это так эгоистично. Вы не думали о чувствах семьи, друзей, близких? — почему-то она продолжает лезть ему в душу.       Дазай, резко поменяв положение тела и развалившись на заднем сиденье так, словно оно было его личным, притворно вздыхает:       — Вы правы. Может, кто-то из них собирался меня убить, а я лишил их такой возможности. Какой кошмар! Теперь им придётся жить с этой несостоявшейся мечтой, — он театрально прикладывает руку ко лбу, — Представляю, какое это бремя!       — Вы невыносимы, — закатывает глаза и отодвигается, но длинные ноги Осаму всё равно достают до неё.       — Комплимент!       — Господин Дазай, спасение моей жизни не даёт вам право пачкать мой салон!       — Вы так в этом уверены, госпожа Грааль? — он закидывает руки за голову и кладёт свои ноги поверх её. Не найдя слов этому вопиющему хамству, Меди в возмущении глотает воздух, краснеет от злости и неделикатно пытается спихнуть его.       — Господин Дазай, по-моему, вы немного наглеете!       — Вы так думаете?       — Самую малость!       — Раз самую малость, то вам не составит труда потерпеть, верно?       — Господин Дазай! — рваное от ярости дыхание Медеи ярко предупреждает о скорой буре.       Звонкий смех заполняет салон тойоты, как и шипящее всё это время радио. Осаму несусветно веселит её мятежное лицо.       Её же аж передёргивает. Всё раздражает. Мокрые кеды противно хлюпают, напоминая о ливне. Грязь украшает не только обувь, но и чуть ли не каждую складку её костюма. Влажная ткань неприятно липнет к телу. Всё, абсолютно всё в этом дне нервирует Меди до скрежета в зубах. Начиная со внешности — свежий макияж, выглаженная одежда и блеск украшений для неё очень важны, без этого она чувствует себя недостаточно уверенно — и заканчивая тем, что теперь на её совести смерть человека. Неплохо, да? И, конечно же, апогеем этого раздражения является и Дазай, продолжающий заливаться смехом. Она складывает руки на груди, стараясь не обращать более внимания на его закинутые ноги. Дазай ведь только и добивается конфликта, и её эмоций. Хочется наброситься на мужчину, заткнуть ему рот, чтобы тот хоть на секунду замолчал. Но Меди понимает, что его это может только больше раззадорить.       — Знаете, Медея, а ведь в этом есть какая-то ирония, — мефистофельская усмешка прекращает смеяться, лишь тихо являет себя миру, — Вы, насколько я помню, вполне себе преуспели в лишении людей жизни. Буквально сегодня ночью. И теперь читаете мне нотации об эгоизме?       Пуля пронзила живот покусившегося на неё убийцы из рук Осаму, но он прекрасно понимает, что девушка винит себя. И давит на неё этим.