Навстречу тьме

Ужин — это странное событие. Я никогда раньше никого не водил на свидание. Так что не понимаю, чего ожидать. Но она много болтает, что снимает с меня большую часть ответственности. Она не задавала много вопросов, за что я ей благодарен. Мне не хотелось бы говорить о своем прошлом. Честно говоря, мне никогда раньше не с кем было поговорить, так что… откуда мне знать? Вопросы ведут к ответам, — мудро говорит мой демон. Я борюсь с желанием закатить глаза. Понял, что он имеет в виду. Он знает, что, если она будет задавать вопросы, мне придется отвечать на них, правдиво или нет. И эти ответы могут отпугнуть ее, а могут и наоборот, прежде чем я смогу отвезти ее домой. Домой, — усмехается он. — Это помещение. Не дом. Я смотрю, как она оживленно говорит, прижимая маленькую ручку ко рту, доедая кусочек шумаи. Ее волосы распущены, и я думаю, что она завила их, потому что они кажутся более волнистыми, чем обычно. Все выглядит нормально. У нее супер-темная подводка для глаз, из-за чего они каким-то образом выглядят больше. Я был прав — ее глаза скорее зеленые, чем карие. Не знаю, почему мне это нравится. И я не могу перестать смотреть на них, пока она смеется над тем, что сказала. Я показываю всем видом, что слушаю с широкой улыбкой, которая показывает мои ямочки на щеках. Похоже, ей это нравится. От этого у нее розовеет шея. — Так что насчет тебя? — наконец спрашивает она. Я знал, что это произойдет. Нельзя сидеть на свиданиях без вопросов. К ее чести, она дождалась, пока еда полностью исчезнет, прежде чем переключить допрос на меня. Как будто она чувствует, что мне нужна еда в желудке, прежде чем выведать подробности моей жизни. — А что насчет меня? — спрашиваю я, не помня, о чем она говорила. — У тебя есть семья? Точно. Я помню, как она сказала, что ее родители умерли, а это последние члены ее семьи. По крайней мере, это у нас общее. — Нет, — говорю я, стараясь, чтобы в моем тоне не было злобы. — Они умерли. Папа от болезни печени из-за того, что так и не смог оторвать губ от бутылки. Под конец его кожа была вся желтая, — я съеживаюсь при этом воспоминании и задаюсь вопросом, пойду ли я по его стопам. — А мама, — говорю я, делая глубокий вдох, потому что вот она, жалость, которой я не хочу и в которой не нуждаюсь. — Мама застрелилась после смерти отца. — Эгоистка, — бормочет она, удивляя меня. — Я… что? — спрашиваю я, наклоняясь вперед, чтобы получше рассмотреть выражение ее лица. Она выглядит такой серьезной. — Прости, — румянец побежал по ее шее. — Я не хотела тебя обидеть, — она заикается, и в ее глазах читается явная паника. — Нет, все в порядке, — уверяю я ее. — Я ненавидел их обоих, так что, хотя, да, это было эгоистично с ее стороны, но мне все равно. Я был счастлив видеть, как она умирает. Тот факт, что я только что поделился этим с ней, шокирует меня так же сильно, как и моего демона. Я слышу и чувствую, как его гнев пылает в крови. По моему телу пробегают мурашки, и я делаю несколько вдохов, прежде чем ее рука хватает мою. Я даже не заметил, как она придвинулась поближе. Но когда я снова сосредотачиваюсь на ней, она придвигает свой стул сбоку от меня и накрывает рукой мой сжатый кулак. Она впивается в него пальцами, пока я не смягчаюсь и не позволяю ей просунуть свои пальцы между моими. Я смотрю вниз на наши соединенные руки и чувствую себя обнаженным. — Все в порядке, — говорит она. — Я понимаю. Не беспокойся о сказанном, Элайджа. У каждого есть прошлое. У большинства людей есть травмы. Возможно, это сделало нас такими, какие мы есть, это нормально. Потому что мне нравится то, что я вижу перед собой. Я чувствую, как мои брови сходятся вместе. Никто никогда не говорил со мной так. Конечно, еще раз повторюсь, я никогда по-настоящему никого не подпускал так близко. Я отшельник, и, как правило, излучаю атмосферу, которая заставляет людей держаться подальше. Я держусь в тени, и все рады. Но Лайра обнажает те части меня, которыми я не думал, что когда-нибудь захочу поделиться. — Все мои терапевты, — говорит она, отвлекая внимание от меня и возвращая его на себя. — Ну, почти все сказали, что у меня навязчивая личность. Я склонна цепляться за людей и за любую малость внимания, которую они мне уделяют. — Что ты хочешь этим сказать? — слова слетают с моих губ. Она вздыхает и лениво проводит большим пальцем по моим костяшкам. Она меня даже не раздражает. — Я как бы становлюсь слепой. Не вижу недостатков человека. Предположительно, я так сильно хочу внимания, что игнорирую все остальное в человеке. Я просто беру все, что они дают, и никогда не задаю вопросов. Они же не сделают ничего плохого, — она пожимает плечами. — Ну вот. У всех нас есть проблемы. У всех есть травмы. Если бы я начала тебя осуждать, то выглядела бы как стерва. Она смотрит на меня и тихо хихикает, и я думаю, она ожидает, что я отвечу ей смехом. Лайра часто так делает, я заметил это несколько раз. Она каким-то образом высмеивает себя или обзывает, а потом смеется, думая, что это забавно. Не понимаю, почему она это делает. Поэтому спрашиваю ее. — Зачем ты это делаешь? Обзываешь себя или смеешься над собой? Она фыркает и оглядывает ресторан, как будто пытается придумать ответ. — Это просто защитный механизм, Ноунейм, — говорит она, используя свое прозвище для меня, которое ей, похоже, нравится. — Первая говорю что-то плохое о себе, чтобы это не сделали другие. Контролирую повествование, — она отпускает мою руку и шлепает меня по бедру. — Готов идти? — Идти? — я спрашиваю ее. — Да. Поедем к тебе. Я на это и рассчитывала. Не думала, что это будет лишь ужин. Она, конечно, права, но ее настроение, кажется, действует мне на нервы. Она была такой дерзкой в баре, когда мы впервые встретились, набросилась на меня, как будто трахнула бы прямо там, на публике, если бы я позволил. И сегодня вечером у нее на лице такое же выражение. Хотя на днях, когда я видел ее в книжном магазине, она казалась робкой и осторожной. Я не могу за ней угнаться. Что-то тяжелое садится у меня в животе, когда я смотрю на нее сверху вниз. Жар в ее глазах сильно влияет на мое настроение. Она понятия не имеет, насколько я облажался. Она не знает, через какую травму я прошел, и от чьих рук. Сегодня вечером Лайра ждет того, чего я не смогу ей дать. Но это нормально. Я уверен, как только она увидит подарок, она забудет о сексе. Тебе лучше надеяться, что ей понравится. Ты знаешь, что должен сделать в обратном случае. Нельзя раскрываться, а потом позволять уйти из этого гребаного дома. Он прав. Мой демон всегда прав. Я иду на огромный риск, впуская ее в эту часть моей жизни. Но притяжение к ней такое сильное. Даже если я не верю в судьбу и богов, это не значит, что я не могу верить в нее. — Я бы хотел, чтобы ты перестала говорить о себе плохие вещи, — говорю я. Это правда. Мне от этого не по себе. Я больше не хочу притворяться, что смеюсь над ней. Ее глаза становятся немного мягкими и ласковыми, когда она смотрит на меня так, словно я достал гребаную луну. Я бы солгал, если скажу, что не хочу, чтобы она всегда так на меня смотрела. Это делает со мной странные вещи. Я не испытываю к этому ненависти. — Ладно, Ноунейм. Больше не буду говорить гадости о себе. Я киваю и иду к стойке, чтобы заплатить, пока она идет в уборную. Я никогда раньше по-настоящему не испытывал никакого беспокойства. Но, видимо, вот на что оно похоже. У меня скручивает живот, как будто я слишком много выпил, но со вчерашнего вечера я не пил ни капли. Не хотел, чтобы от меня воняло. Когда она выходит из туалета и улыбается, я понимаю, что чертовски нервничаю. Она медленно вытягивает из меня что-то такое, о существовании чего я даже не подозревал. И это более страшно, чем мысль о том, чтобы подарить ей Джареда. Подарок, который она уничтожит. Ну, я надеюсь.