Коинойокан

Квартира у Чифую не была большой. Всего две комнаты, кухня без двери, ведь однажды он посчитал, что арочный проем — верх дизайнерского искусства, и смежная уборная, которую следовало бы отремонтировать, но руки не доходили вот уже который год. Здесь пахло чем-то горьким, с примесью кошачьего шампуня и корма. Входная дверь неприятно скрипит и Казутора, от столь громкого и резкого шума морщится. Прихожая у Мацуно светлая с высоким зеркалом на стене и дурацкой полкой для обуви, стилизованной под морду весьма жирного кота. Чифую, не являясь любителем ложечек для обуви, стягивает кроссовки наступая себе на пятки, бесхозно отбрасывая их под зеркало, надеясь, что чуть позже не забудет убрать их в комод. Казутора мнется в неуверенности на миниатюрном коврике под самым порогом. В руках у него все таже коробка с малыми пожитками, — единственное, что он решил взять из дома, не считая растянутой пижамы, которая даже в подростковом возрасте была ему велика, зубной щетки, оставшейся е с тюрьмы, да кружки с мультяшным тигром, которую ему подарил Баджи, в первый же год их знакомства. Тогда Тора громко возмущался, недовольный плоским чувством юмора друга, но после понял, что пьет он только из этой чашки и никому ее, при наплыве материных ухажеров в дом, трогать не позволял. Ханемия переминается с ноги на ногу думая о том, что ему еще не поздно вернуться в дом детства. Чувство, словно он навязывается Чифую, душило, нервировало, заставляя чувствовать себя брошенной на улицу старой собакой, от которой устали даже хозяева. Хотя, наверное, он именно так и выглядел. Взрослый мужчина, который даже дорогу самостоятельно перейти не может… Не говоря уже о покупке продуктов и бессоннице. «Может лучше уйти? — мысль назойливой мухой крутится в голове, надоедая, — Или опять в тюрьму? Я бы мог что-нибудь украсть и снова сесть. — Он обводит усталым взглядом чистую, уютную прихожую и от чего-то недовольно морщится. — Мне все равно здесь не место.» Чиуфю шумит в гостиной, судя по грохоту явно пытаясь проломить стену, и Казутору кажется, что это хороший шанс тихо открыть дверь, да свалить куда подальше. Рука тянется к отполированной дверной ручке и Ханемия уже собирается открыть дверь, как действие его прерывает громкое, тягучее «Мяу». Парень замирает, чувствуя, что его поймали с поличным, но назад голову не поворачивает, выжидая. Мяуканье повторяется, но уже чуть ближе. Ног касается что-то горячее, и лодыжки неприятно щекочет. Глаза Казутора опускает медленно, гулко сглатывая плотный ком в горле. На него, с высоты плинтуса, черной тряпкой развалившись прямо у ног, взирают два огромных, абсолютно желтых глаза. Смотрит этот весьма упитанный кот, прямо ему в лицо и щурится как-то хитро, словно знал, что Ханемия собирался сделать. Казутора поддевает его носком, в попытке убрать эту тушу с собственных ног, но кот лишь недовольно урлычит, переворачиваясь на спину, уже всем телом укладываясь на чужие ступни. — Уйди. — Тихо, боясь привлечь лишнее внимание. Коробка мешается в руках и Казутора мечется, не понимая куда ее можно поставить. Кот все так же упрямо отказываясь уходить, потягивается на его кроссовках. — Ты тяжелый. — Говорит это так, словно животное его понимает, но тот, даже если и знал японский, предпочитал недовольство парня игнорировать. — Ты там в половицу провалился? Недовольно, слишком громко для пошатанной нервной системы Казутору. Наверное, поэтому он так неловко дергается на гулкие шаги в сторону прихожей. Чифую появляется в арочном проеме уже переодетый в белую домашнюю футболку и с самой дурацкой пальмочкой на голове, которую только доводилось видеть Ханемия. Мацуно смотрит на него, хмуря темные брови и Казутора под этим взглядом становится совсем неловко. Нет, Ханемия никогда не был трусом и мямлей назвать его сложно. Извечно лезущий на рожон, готовый идти в самое пекло, если его что-то не устраивает, но перед Чифую он чувствовал себя просто нашкодившим ребенком и от того мысли, как и ощущения внутри путались, теряясь в чувстве стыда. — Тут… — он бормочет это тихо, а потом, набирая в грудь побольше воздуха, тяжело выдыхает, стараясь придать своему голосу большей серьезности. — Твой кот взял меня в плен. Чифую на эту полу-шутку лишь вопросительно выгибает брови, опуская глаза ниже. Лохматый друг смотрит на него с самым флегматичным выражением морды, на которую только был способен. Зевает, демонстрируя острые клыки, а после, с тихим «мур», снова падает головой на ступни Казутору, вновь переворачиваясь на бок. Мацуно на выходку питомца недовольно хмурится, а после, отметив для себя что-то определённо важное, тяжело вздыхает, подходя ближе к Казутору. — Ты ему понравился. — Кота с пола он поднимает под вопросительный взгляд. — Пик Джей обычно не любит гостей. Из прихожей Чифую ретируется так же быстро, как появился, кинув напоследок громкое: «Ванная слева. На ужин рис». Ханемия на это лишь тихо крякает. Видимо уйти у него, все же, не получится.

---

Ханемия знал, что выглядит после пары бессонных ночей дерьмово, просто не предполагал насколько. Черные мешки под глазами, явно не придающие ему брутальности, пугали своей глубиной, а красные капилляры на посеревших белках лишь подчеркивали их болезненность. Он не спал уже третьи сутки. В тюрьме не получалось заснуть от волнения перед выходом на свободу, а в доме матери… В доме просто не хотелось. Холодная вода делает только хуже, заставляя краснеть впалые щеки и нос. Теперь Казутора походил на больного гриппом. Волосы лохматые, нелепым гнездом рассыпанные по голове уже начинали грязниться, но мыть их еще слишком рано. Растянутая мятая футболка с леопардовым принтом даже сейчас немного велика, но зато черные шорты, однажды снятые с какого-то идиота в порыве драки, сидят идеально и это вполне радовало. — Ладно, — Казутора говорит это своему отражению в треснутом на углу зеркале, — Ты ведь хотел перед ним извиниться, помнишь? — Отражение кивает, — Считай это первым шагом к тому, чтобы попробовать загладить свою вину. «Такое не загладить» — оседает на языке, но в слух не произносится, предпочитая сжирать его изнутри. Винить себя можно сколько угодно, только обычное самобичевание ничем не поможет ни ему ни тем, перед кем он облажался. Нужно начать разгребать свои ошибки, пока они не поглотили его с головой, как зыбучие пески пустыни. Из ванной выходит надеясь не споткнуться о высокий порожек, как он уже сделал при входе, напоследок недоверчиво косясь на квадратное мыло в мыльнице. На кухне, уже покончив с готовкой, курицей наседкой порхая возле обеденного стола, расставляя приборы, кружил Чифую с каким-то задумчивым, излишне серьезным лицом. Казутора пройдя вперед, тормозит у самой арки, дожидаясь, когда его позовут. Сам он заходить не станет, боясь помешать пыхтениям брюнета или сбить поток его мыслей. Но Мацуно замечает его почти сразу, нервно дергается, чудом не выронив из рук вилку, и смотрит на подошедшего как на завядший кактус, — с полным непониманием. — Чего встал? — Казутора, до этого опершийся о косяк, выпрямляется, готовый к любому повороту событий. «Вот сейчас меня и выгонят» — проносится в голове с насмешкой, но Мацуно добрее, чем хочет казаться, и от того лишь хмурит брови, кивая себе за спину: — В верхнем ящике соль и специи, доставай. — Салфетку в руках он придирчиво складывает в идеально-ровный треугольник. — Соевый там же. Казутора икает, дергается к шкафчикам и совсем нелепо спотыкается о собственные ноги, пытается поймать равновесия, топыря руки, но хватается лишь за шаткий стул. Падает на пол он с оглушительным грохотом, придавив себя мебелью. На холодной кухонной плитке лежит не моргая, явно пытаясь осознать всю суть мироздания. Чифую, на пару с Пик Джейем, нашедшего себе место на подоконнике, смотрят на него, как на актера фильма «33 несчастья» и диву даются, как он не подох в тюрьме, в здании полном страшных и пугающих уголовников. Но после Мацуно вспоминает, что и сам Ханемия ни черта не неженка и постоять за себя, находясь по ту сторону решетки, боле чем мог. — Ладно. Я сам достану. Чифую вздыхает, обходя распластавшегося на полу Казутору десятой дорогой и, становясь к нему спиной, извечно косится в его сторону, пытаясь уловить каждое движение при попытки подняться. — Прости… — Шепчет тихо, ставя стул на место. — Теперь эта мебель и твоя забота, — Мацуно возвращается к тарелкам, на автомат заливая соевый в пустой рис. — Если сломаешь — чиним вместе. Казутора кивает. Соевый соус он не любит, слишком соленый для него, но покорно молчит, не желая поднимать тему своих недовольств именно сейчас. — Понял. Пик Джей хитро щурится, зевая, наблюдая, как напряжена спина его непосредственного хозяина, и тихо мяучит, на тремор колен Казутору. Люди удивительно не искренни в признании своих чувств и ощущений. Ужинает парочка в гробовом молчании.

***

На диване было тесно, но теснота эта, как и твердость сидней, казалась привычной. Тогда возникает вполне логичный вопрос: почему Казутора опять не спит? Он в квартире, теплой и уютной, где-то в ногах тихо скрипит кот, а за окном, по пластиковому подоконнику бьет дождь, да и в доме он не один. А вот в этом и заключалась проблема — в том, что Казутора был не один. Чифую казался ему… Странным. По стереотипам Ханемия он должен был его ненавидеть, презирать, мечтать отомстить, но Чифую написал ему, тогда… Три года назад и письма слал как по расписанию, день в день, пускай они и не были частыми, но в тюрьме даже две недели казались вечностью. И в бумагах этих не было злобы, лишь мятая искренность и желание понять мотивы поступка. В них Чифую рассказывал Казутору о том, как тяжело ему далась потеря Баджи, как он проклинал Ханмию, но после нескольких лет попыток понять, решил, что ненависть точно не к чему не приведет ведь ему, Ханемия, на душе наверняка так же паршиво. Казутора пытался извиниться на бумаге, своими неумелыми писательскими навыками, но после перестал, думая о том, что лучше сделать это лично, при встречи, когда он выйдет. Казутора рассказывал Мацуно о том, какая там, за решеткой невкусная каша, как ему не нравится здешние правила и как он, так по-детски, хочет посмотреть на звездное небо. Чифую писал ему о своей работе, о Пик Джейе и о том, как дела у ребят из распавшейся «Тосвы». И Казутора стал привязываться к этому человеку. Медленно, неосознанно, заглатываемый чувством дикой вины, ведь он, сколько бы лет не прошло, и как не пытайся искупить свои поступки, действительно виновен. Виновен лишь по своей собственной глупости. Тишина дома наполняется звуком грозы на улице и Ханемия тяжело вздыхает, скрипя пружинами дивана, вставая. Идет тихо, на самых цыпочках к небольшому кофейному столику у двери, на который он поставил коробку. Роется в ней, в полумраке комнаты, все ж находя нужные бумажки — свертки писем, что ему писали. Он листает конверт за конвертами наконец-то находя тот самый, предпоследний от Мацуно, который блондин отослал ему чуть больше месяца назад. Открывает его, стараясь не шуметь шуршанием бумаги. Внутри оказывается небольшой вкладыш. Он разворачивает его, пытаясь светом фонаря в окне, попасть на плоскость листа. На А4 угольками нарисован портрет, который Казутора рисовал по памяти. Мацуно Чифую из далекого 2005-го года. Казутора хотел его отправить вместе с ответным письмом, но струсил и оставил себе. Он и сейчас не готов его отдать, потому, посмотрев на рисунок еще минуту, зачем-то протерев его большим пальцем, прячет обратно, возвращаясь на диван. Эту ночь он тоже не заснет. Мацуно в свой комнате не смыкает глаз от страха, ведь в доме его ночует убийца, которого он, по собственной глупости, сам же и решил приютить.