Плюс Человечества

      Город сначала показался мне пугающим. Провалившиеся, затянутые ярким мхом, каменные остовы с торчащими подгнившими деревяшками. Пустые провалы окон там, где остались стены. Мрачный пейзаж, в котором, казалось, должны водиться призраки или хотя бы медведи. Но быстро стало ясно, что главная опасность — это ямы и скользкие камни. Ну и гнус там, куда отпугиватель из машины не добивал. Людей в этом месте точно не было. Возможно, встречались какие-то животные, но к нам они не выходили.       Вскоре мне даже начало там нравиться. Тихо, какие-то птички где-то щебечут, зелень кругом. Мхи, если вы не знали, невероятно красивые. А воздух! Это было просто волшебно. Никогда не думал, что воздух может быть приятным на вкус. Проснувшись, я спустился к воде, чтобы умыться, и не меньше часа просидел на берегу озера, просто вдыхая воздух и пялясь на воду. В какой-то момент Марат принёс мне кофе и печенье, и я завис ещё на час. Сам он ушёл разглядывать свой город мечты. Я наблюдал за ним издалека и, признаться, немного нервничал, когда он скрывался в очередном полуобвалившемся доме. Но потом я, видимо, достаточно надышался и тоже пошёл бродить, только в противоположной стороне.       Вообще секс — самое эффективное средство против гормонального безобразия именуемого течкой. Вроде как её основная функция — привлечь самца и осуществить оплодотворение. Последнего я постарался избежать, выпив положенные таблетки. А с первым… Омега после секса на какое-то время успокаивается и перестаёт испускать убойные дозы феромонов. Наверное, тело считает, что самец уже найден и других можно пока не привлекать. Но вот у альфы, с которым был этот самый секс, возникает своего рода зависимость. Её принято называть гормональной привязанностью, но как по мне, это скорее наркомания. Теперь мой запах для Марата стал ещё более привлекательным, чем раньше. Даже меньшая его концентрация могла вызвать у него реакцию. Ну и бонусом к тому желание заботиться и оберегать, конечно. Я не хотел провоцировать его снова и старался держаться подальше хотя бы, пока течка совсем не кончится. Этого я ожидал к вечеру.       Это место, как мне объяснил Марат, не было заброшено во время Эпидемии. Оно просуществовало ещё несколько лет как торговый перевалочный пункт. Но большая часть селений на той стороне озера опустела, а к единственному оставшемуся вскоре провели железную дорогу. Озёрный порт стал не нужен. Торговля остановилась. Люди уехали. Покидали дома не второпях. Жители имели возможность собрать вещи и вывезти всё необходимое. Только в некоторых квартирах остались ржавые металлические кровати или покосившиеся шкафы, которые, вероятно, были слишком громоздкими, чтобы тащить их с собой. Конечно, попадались и мелочи — битая посуда, часы с кукушкой, чайник. Мне захотелось утащить какой-нибудь трофей домой.       До вечера я нашёл пару интересных местечек и прихватил в качестве сувенира симпатичный поднос. Очистить, приделать крепёж и можно повесить на пустую стену в кабинете. И память об этом спонтанном путешествии, и просто красивая вещь.       Когда я почувствовал, что течка кончилась, вернулся к машине. По-хорошему мне надо было переодеться и помыться, чтобы избавиться от лишнего запаха. День был солнечным и я рискнул залезть в мелкое озерцо в надежде, что оно хоть немного прогрелось. Разумеется со дна били ледяные ключи, но это даже как-то взбодрило. Я почувствовал себя обновленным. В общем-то, когда гормональный всплеск проходит, я всегда сразу чувствую себя лучше. Как будто открыл глаза утром. Отмыться, надеть всё чистое и осознать себя человеком. Правда, с чистым вышло затруднение. Когда мы закупались перед выездом, заказ делал Марат. Он подумал о футболке и удобных штанах для меня, но не о белье. А грязное я не смог отстирать в холодной воде, пришлось сжечь. Так что ощущал я себя странно. Непривычно одетый, в неожиданном месте я совершенно нехарактерно для себя собирался снова ночевать в машине и есть месиво, над которым Марат уже колдовал у костра. Но в целом было не так уж плохо.       За ужином я поймал себя на том, что перестал мысленно описывать события дня и пытаться придумать, как расскажу о них в блоге. Вообще я стараюсь там говорить в основном о правах омег, но читатели любят, когда добавляешь что-то личное. Поэтому о событиях в жизни я тоже пишу, стараясь привязывать их к тематике блога. Однако весь этот лес, пустой город и чистая природа были так далеко от социальных проблем человечества, что я просто смотрел на костер и, честно говоря, наслаждался. Я даже подумал, что благодарен Марату за эту странную поездку. Не за всё случившееся, конечно, но за то, что увидел настолько необычное место, точно.       — Я нашёл церковную книгу, — сообщил он, вытягивая ноги. — Первый ребенок, рождённый мужчиной, появился здесь в начале сентября шестнадцатого. У какого-то Мусы.       — В сентябре? — удивился я. — Это получается один из первых в мире.       В одном из домов я увидел довольно необычную и неплохо сохранившуюся обстановку. Я рискнул всё же забраться внутрь через окно. Это точно был медицинский кабинет. Там даже остались какие-то инструменты. Думаю, теперь их можно было бы продать как антиквариат, но это меня не интересовало. Я больше жалел, что нет телефона или фотоаппарата, чтобы их сфотографировать. Я не хотел тащить что-то на продажу. Так только, на память. Пустые склянки для лекарств показались мне очень красивыми, не то что современные пластиковые. Но всё же они не были подходящим сувениром. Старые бумаги и какие-то тряпки сгнили, так что мне не удалось разобрать, чем это было раньше. Газеты или медицинские записи? Халаты или бинты?       Зато когда я открыл порядком заржавевший картотечный шкаф, обнаружил целую кучу ещё вполне читаемых медицинских карт. И только пролистав несколько штук, я понял, что все эти люди умерли из-за Эпидемии. Мне стало жутко. Я закрыл картотеку и вылез обратно на свежий воздух.       — Я нашёл медицинские записи. Эпидемия бушевала здесь в феврале. Значит течка к первым омегам пришла в марте. Дети должны были появиться не раньше декабря.       — Да? — Марат задумался. — Может, у того Мусы были преждевременные роды? Или он приехал уже беременным. Фанатики ведь убивали беременных омег в первые месяцы Эпидемии. Они бежали во всякую глушь.       — И умирали во время родов из-за отсутствия медиков…       — Даже представить сложно такое количество смертей…       Болезнь унесла жизни абсолютно всех женщин, многих стариков и некоторых мужчин, которые не перенесли трансформации в альф и омег. Почти семьдесят процентов населения. А ведь в то же время шла война, и на ней тоже гибли люди. Да ещё и эти напуганные фанатики, которые считали трансформацию проделками дьявола. К счастью, их довольно быстро усмирили. А то человечество могло вообще не выжить.       Впрочем, были ещё и люди вроде государя Николая Александровича, которые покончили с собой, не вынеся утраты семьи. Шутка ли за две недели потерять жену и всех детей? Маленький наследник пострадал даже не из-за самой Эпидемии, а из-за нехватки врачей и прочего персонала во время подхваченной им на похоронах матери простуды. Низкий уровень развития коммуникаций и отсутствие квалифицированных медиков практически погубили Африку. Она почти не заселена до сих пор. Как и многие другие места на Земле.       — И зачем, по-твоему, это понадобилось инопланетянам? — перевел тему Марат.       — Ха! — обрадовался я. — «Инопланетяне» это идеальная вещь. Даже если вдруг они существуют, их логика может быть даже более непостижима чем божественный замысел. То есть…       — То есть на любую непонятную задачу, можно сказать «инопланетяне» и не переживать об этом.       — Именно. Ну то есть не на всё подряд, конечно, — тут же опомнился я. — Ответственный подход, всё такое. Но иногда очень неплохо свалить всё на инопланетян. Лучше чем на немцев, англичан или без того вымерших евреев.       — А почему тогда не на «Мистера Зло»? — Марат явно был расслаблен. Или хотел таким казаться.       — Не знаю. Но в злой умысел я почему-то не верю. Нина верит.       — Кто это? Ещё одна сестра? — заинтересовался он.       — Нет, — улыбнулся я. — Сестёр у меня только две. Нина Чавес — та женщина с работы, которой я рекомендовал не заключать сделок с твоим компаньоном.       — Тоже мне компаньон, — отмахнулся Марат. — Нина Чавес — знакомое имя. Она писала что-то для Равных? Она — альфа?       — Альфа и хороший друг, — почему-то захотелось немедленно сообщить, что мы с Ниной просто друзья. С другой стороны, мне постоянно приходилось всем это пояснять. — Она не пишет статьи. Последние пару лет она выступает на митингах и конференциях.       Марат лениво кивнул. То ли вспомнил, то ли убедился, что она — не моя альфа, и успокоился. Углубляться в этот вопрос я не стал. Но и молчать тоже было скучновато, поэтому я пробежался по последним поднятым темам в поисках какой-нибудь, которую можно было развить.       — А у тебя есть братья или сёстры, или ты единственный, — спросил я немного невпопад. Но он о моей родне был уже наслышан, я тоже хотел что-нибудь узнать.       — Я средний, — легко сознался он. — Родители у нас не торопились. Сестрёнка на пять лет младше. Брат старше на шесть. Давно его не видел. Уже больше десяти лет прошло.       — Почему? — удивился я. — С ним что-то случилось?       — Без понятия. Мне тогда восемнадцать было. Он считал меня кем-то вроде трудного подростка и не рвался общаться. Но, насколько я знаю, родителям он свои мотивы тоже не объяснял. Он медик. Ординатуру закончил. Сдал аттестацию, в тот же день записался в отряд наёмников, а на следующий уже уехал с ними к османской границе. Там как раз очередной конфликт был. И всё. Поздравления к праздникам шлёт, но на вопросы не отвечает. Место службы засекречено, как и любая подробность его жизни, — Марат надолго замолчал. — Иногда мне кажется, что это я его спровоцировал. Но знаю, что отец поначалу винил себя. Потом, правда, перестал. Может, Давид ему что-то по секрету всё же рассказал? Или отец сам докопался.       .       Утром мы поняли, что весь предыдущий день толклись в поселке возле станции, а в сам город даже не заехали. Мы обнаружили это, выйдя на широкую дорогу, переходящую во вполне крепкий каменный мост. А за ним виднелись явно более стойкие здания и замок! Настоящий. Как в сказках. Ну ладно, Петропавловская крепость тоже вполне себе настоящая крепость. Но она какая-то близкая и привычная, совсем не так воспринимается. Да и примелькалась за столько лет.       А тут замок. Полуразрушенный. Отражается в озёрной воде. Вокруг буйная зелень и всё поросло мхом и травами. Когда мы выехали на мост, я даже сказал, что не удивлюсь, если мы обнаружим там спящую красавицу. В сказке про неё местность описывали именно так. Марат предложил на всякий случай не целовать девушек в гробах. В гробу вообще-то Белоснежка! Спящая красавица спит в кровати. Марат сказал, что это существенно меняет дело, но лучше стереть с девушки пыль антибактериальной салфеткой прежде чем лезть с поцелуями. Подъехали мы под дружный смех.       Хотя он всё-таки параноик с этими своими салфетками.       Эта часть города сохранилась намного лучше. Дома стояли почти целыми. Кое-где даже были двери. Мы остановились под скрипучей вывеской кафе. Прямо так, будто собирались зайти туда пообедать. В общем-то, когда пришло время обеда, мы со своими походными стульями и горелкой там и расположились.       К замку тоже вёл мост, только он был не настолько крепкий. Машина бы туда не прошла. Мы добрались пешком, кое-где перепрыгивая провалы. Даже вблизи замок казался сказочным. Деревянные крыши, конечно, провалились; каменные стены местам осыпались; но некоторые перекрытия каким-то чудом уцелели. Отсутствие поблизости людей, которые могли всё испоганить, хорошо сказалось на этом месте. Мы старались ступать очень осторожно, хотя постоянно подначивали друг друга. Мол, вон за тем углом обязательно найдётся та самая принцесса. Но разумеется, её там не было. Также там не оказалось дракона, древнего вампира и прочих сверхъестественных сущностей. Так только: птицы, мусор, немного гнилой мебели и, видимо, важных документов. Только они все были на финском, так что мы не поняли, что это такое. Но время проводили весьма увлекательно.       Марат то и дело доставал планшет и что-нибудь фотографировал. Я надеялся, что он потом отправит мне фотки. Хотя, как я позже понял, обменяться контактами нам в голову не пришло.       Впрочем, кроме фото, он что-то регулярно проверял. Утром следующего дня я отметил, что оставшийся небольшой кусочек куриной ветчины завонял, да и в целом, продуктов осталось не много. Я спросил, долго ли мы ещё собираемся так развлекаться. Речь ведь шла о паре дней, а не о паре недель. Он включил планшет, куда-то заглянул, но ответил, что пока не знает.       Мы снова пошли бродить, но мне уже было неспокойно.       Впрочем, я отвлекся от своих раздумий, когда мы нашли одну неплохо сохранившуюся квартиру. Мебель в ней была не совсем такая, как в других. Больше всего меня поразил шкаф. Здоровенный, покрытый затейливой, хоть и неаккуратной, резьбой и совершенно целый. Марат тоже удивился такой сохранности. Я восхищённо потянул за ручку, чтобы взглянуть, что внутри, и отвалившаяся дверь едва меня не прихлопнула. Оказалось, что не пострадало только дерево, а металл весь проржавел. К счастью, вдвоём мы успели подхватить дверцу, и никого не зашибло.       Внутри шкафа было много уже слежавшегося, местами заплесневевшего старого тряпья. Немного странно. В других домах, если что и оставалось, то мелочи, которые не стали забирать. Здесь же одежда лежала ровными стопками, да и в самой комнате вещей было значительно больше — мебель, посуда, какие-то детские игрушки. Я внимательнее присмотрелся к содержимому шкафа, пытаясь понять, когда же исчезли хозяева, и заметил позади стопки рубашек жестяную коробку из-под печенья. Я вытащил её на свет и заглянул внутрь. Не знаю, что я рассчитывал там найти, но коробка, запрятанная так глубоко, выглядела таинственно. Внутри оказались потрёпанные, но ещё, как ни странно, не разваливающиеся тетради. Я раскрыл верхнюю.       — О, тут по-русски, — удивился я.       — До войны эти места принадлежали Российской Империи, — Марат подошёл ближе, включая планшет, чтобы запечатлеть находку. — Здесь точно должны были быть русские.       Я вгляделся в слова. Похоже, это был личный дневник. Страница равномерно исписана довольно аккуратными округлыми буквами.       — Язык дореформенный, — восхищённо выдохнул я. Это вам не какие-то склянки на продажу, такие дневники — настоящая историческая ценность. Царский фонд скупает подобные вещи для историков и музеев. На мой взгляд, это важное дело. Я счёл своим долгом передать находку науке. Но всё же сначала хотел прочесть эти бумаги сам.       Марат же так и не сфотографировал находку. Отвлекся на что-то в своём планшете.       — Получилось! — на его лице появилось довольное выражение — Борис арестован. Можем возвращаться.       Я вернул дневник в коробку и прижал её к груди. С этим сокровищем я расставаться не собирался.       Марат улыбнулся, глядя на меня.       — Тоже что ли сувенир прихватить?       Он посмотрел по сторонам и вытащил из шкафа какую-то непонятную штуку похожую на четыре спаянных металлических кубика. У одного из них, как будто из центра вынули шарик, в отверстие была продета верёвочка. Похожая штука, только из восьми кубиков, болталась в машине Стефана. Он говорил, что подобрал её во время поездки, и теперь возил с собой как талисман. Вещь интересная, но на вид совершенно бесполезная.       Я вышел первым и с радостью направился к Горгулье. Как бы ни было интересно в этом городе, затягивать поездку совсем не хотелось. Марат, похоже, придерживался того же мнения. Он чуть ли не бегом кинулся сворачивать свою палатку. И пока я оглядывался по сторонам, размышляя не забыли ли мы чего-нибудь и не оставили ли мусор, он уже завел и развернул машину.       Он нашёл другую дорогу. На карте она выглядела более длинной, но учитывая, сколько мы петляли в поисках бродов и пытались не застрять в болоте, могло оказаться вполне приемлемо. Я попытался в пути изучить нашу находку.       «Снег. Снег. Снег. Сверху, снизу, сбоку — всюду. Муса утром сказал, что, судя по солнцу, мы идём в правильном направлении. И я только через час додумался спросить, где он нашёл солнце? И кстати, какое направление правильное? Только он ушел в начало цепочки, и до вечера я его не видел…»       Машину подбрасывало на каждой кочке, а тетради были довольно ветхие, так что, хоть мне и было ужасно интересно, пришлось отложить чтение. Я заглянул на другие страницы и с сожалением убрал тетрадь обратно в коробку.       — И что там? — полюбопытствовал Марат.       — Идут куда-то по снегу, — я пытался на ходу пристроить куда-нибудь коробку так, чтобы она не прыгала по всему салону и не сломалась. Старая всё же. Чудо, что вообще уцелела. — Там упоминается Муса. Может это тот омега, который родил первого ребёнка в этих краях?       — Думаешь, там про это есть?       — Даты не написаны. Может, он на момент описания ещё не был омегой, — задумался я. Если так, то в дневниках может оказаться история Эпидемии из первых рук. У историков, конечно, много записей людей того времени, но всё равно, это интересно.       — Если, конечно, не верна та теория, где мы существовали и до Эпидемии, — усмехнулся Марат.       — Я уже говорил, — коробка устроилась под сидением, и я, наконец, сел нормально и безопасно, — с точки зрения генетики…       — Можно подумать, ты сам генетик, — поддел он с беззлобной улыбкой.       То есть я-то понимаю, что он ничего такого не имел ввиду. Вот только иной раз бывает, что человек тычет пальцем в небо, а попадает в больную мозоль.       — Я хотел… — сознался я.       — О, серьёзно? — он на секунду повернулся ко мне, я тут же уставился на свои колени. — А что помешало?       — Ну… омега-ученый. Многие до сих пор думают, что это смешно…       Как же меня бесят эти проклятые стереотипы. В представлении аморфного большинства омеги думают маткой. Какая уж тут наука? Хотя наше восприятие меняется только во время течки, а это пять дней в квартал. И то всё не так уж радикально.       — Не верю, что тебя остановили бы какие-то стереотипы.       Я улыбнулся. Было очень приятно, что я произвожу такое впечатление.       — В год, когда я поступал, был большой скандал с пражскими модифицированными кроликами. Помнишь?       — Многочисленные митинги? Кажется, я в тот момент в больнице лежал, смотрел что-то такое по телевизору. Фабрика была поставщиком школ и больниц?       — Да всё было нормально с этой фабрикой, просто кто-то успешно раздул скандал. Модифицированные корма дают кроликам, кроликов дают детям, мы все умрём, — все подобные вбросы проходят по одной и той же схеме. — Митингующие требовали запретить генетические исследования вообще. Вот меня и убедили, что получать такую профессию в этих условиях слишком рискованно. Вдруг она завтра исчезнет? К тому же, сомнительно, что омеге доверили бы что-то серьёзное. Занимался бы всю жизнь выведением сои со вкусом клубники.       Глупо звучит, но пример всегда казался мне очень ярким.       — Родители не поддержали твоё стремление? — предположил Марат, мельком на меня глянув. — Просто последнее… это же явно не твои слова.       — Так говорила старшая сестра… — вздохнул я. Как-то он слишком хорошо меня понимал. Я знаю, что между альфой и омегой после секса образуется некая связь. Но не думал, что феромоны способны обеспечить такое взаимопонимание. Или это не они? — У меня хорошие родители. Это было разумное решение. Юристом быть тоже не плохо.       — Так ты юрист? Я подумал, аналитик.       — По образованию я скорее адвокат, но работаю в стандартизации. Начальник отдела сертификации продукции. Хорошая карьера, не на что жаловаться. И пользу приношу.       Меня назначили начальником, когда ходили слухи, что введут квоты на омег на руководящих постах. До сих пор не знаю, Марк таким образом признал мои заслуги или боялся, что его оштрафуют за отсутствие омег-начальников.       — Судя по тому, что я видел, — заметил Марат, — в своём деле ты действительно хорош. Родители тобой гордятся?       — Не знаю. Мы с сестрами купили им домик у моря. Редко видимся.       — У тебя две старших сестры? Младших нет? — этот интерес показался мне внезапным, но почему было не ответить.       — Я самый младший. Родители говорят, что после двух девчонок хотели мальчика. Хотя я думаю, что на самом деле они хотели альфу.       — Никогда этого не понимал, — вскинулся Марат. — Зачем?       — Ты не понимаешь потому что сам альфа, и отец у тебя тоже альфа, — усмехнулся я. — А мои родители — беты. Папа был технологом на консервной фабрике. Мама там же стояла на конвейере. Потом стала начальником смены, а когда родила всех нас, прошла курсы и вернулась на тот же завод бухгалтером. Я не хочу сказать, что мы жили бедно. Но и богатыми тоже не были. Всё, что было можно, родители откладывали на наше образование. Хотели чтобы все трое могли учиться. С такими исходными данными альфа мог бы чего-то добиться для всех нас.       — А омега что, не может? Или бета? Ты начальник отдела в крупной компании, твои сестры, как я понимаю, тоже не уборщицы. Альфам, как и всем остальным, ничего само в руки не падает. У нас просто желания больше, а возможностей столько же.       Ну конечно. Именно поэтому все крупные руководители — альфы. В теории он был прав, но всё, что я обычно видел вокруг, говорило о другом. Среди примерно одинаковых претендентов на одну должность всегда выберут альфу. Все уверены, что альфа принесёт больше пользы. Разве что за исключением тех, кто уже разочаровался в таком подходе.       Вообще-то мне не очень хотелось развивать эту тему. Я уже говорил, ссориться в замкнутом пространстве, из которого нельзя выйти — плохая идея. А социальные проблемы на инопланетян не спишешь.       — Хотя я, наверное, не показатель, — а вот Марата, похоже, спорность темы не слишком смущала. — В конце концов мой бизнес достался мне от отца. Вместе с Борисом.       — Зачем он хотел тебя убить? — попытался я переключить его на что-то менее абстрактное и политически актуальное.       — Приеду, узнаю точнее. Друг, который прислал сообщение, назвал Бориса альфой-неудачником. Так и есть, наверное.       Ага, альфа, которому не везёт, это страшная разрушительная сила.       — Мой ома…       Он замешкался после слова «ома». Раз уж мы оба постоянно читали Равных, он не меньше меня был в курсе нынешних языковых веяний и, наверное, хотел быть толерантным. Вот только не знал как. В теории я тоже считал, что не стоит постоянно тыкать в омег пальцем и придумывать для нас отдельные слова. В официальных документах пишут просто «родители», а уточнять кто из них омега требуется разве что в медицинской карте. Но в таких неформальных разговорах это часто кажется неизбежным. Некоторые из-за этого смущаются. Если обоих родителей называть «отец», как в беседе понять, о котором идёт речь? А если родитель сам называет себя каким-то из ныне неудобных слов? Готов поспорить, что, когда омега-родитель Марата выходил замуж и рожал детей, подобные именования никому не казались неправильными. Да и сейчас, это всё ещё спорный вопрос.       Недавно я читал интересную статью о том, что все наши языки зародились и сформировались тысячи лет назад, когда люди делились на тех, у кого есть вагина, и они потенциально могут вынашивать ребёнка, и тех, у кого есть пенис. Поэтому сама структура языка устроена бинарно. А то, что у нас вот уже полтора века есть те, кто одновременно имеет и пенис, и матку, а биологических полов, по сути, шесть, породило только множество специальных терминов, с помощью которых мы пытаемся описывать нашу сложную систему старым неподходящим бинарным языком. Вообще, статья скорее оправдывает оскорбительную лексику, но в изначальной идее что-то есть. Я хотел поразмыслить об этом и, может, написать свою версию, но тут как раз появился Марат, и стало не до того.       Ома — в общем-то неплохое слово. На мой вкус, самое благозвучное наименование родителя-омеги.       — Ома говорит, — Марат плюнул на языковые трудности, — что в молодости мой отец и Борис были похожи, как братья. Оба инженеры, весёлые, азартные, изобретательные. Честно говоря, мне это сложно представить. Как бы это объяснить… Мой отец всегда был, да и сейчас остаётся, очень активным человеком. Он вечно что-то пробует. Когда производство на заводах было уже налажено, он взялся открывать другие предприятия. У него было детское кафе, бар, какие-то аттракционы, гидропонная ферма, что-то ещё. Некоторые бизнесы он раскручивал и продавал, что-то прогорело. Станки ему давно наскучили, поэтому завод он отдал мне. Сейчас у него ювелирное производство, сотрудников всего человек десять, но они, можно сказать, отцу в рот смотрят. К тому же, там постоянно какие-то конкурсы и выставки. В общем, он нашел отличное поле для реализации амбиций. Ома рисует ему эскизы. Его там тоже обожают. Ома… ты бы его видел! Ему пятьдесят девять, а выглядит так, что восемнадцатилетние могут удавиться от зависти. Детские книжки пишет, да и не детские тоже, в научных конференциях участвует. Яська недавно родила, родители теперь ещё и от внука в восторге. А Борис…       — Он завидует твоему отцу?       — Не уверен, что всё объясняется так просто, — вздохнул Марат. — Хотя пожалуй, завидует. С детства я помню Бориса, как большого мрачноватого мужика. И по-моему, с каждым годом он становился только злей. Он был помешан на этом производстве. Вечно хотел наращивать мощности, вывести предприятие в лидеры по региону, а лучше вообще по Альянсу. Бесился, что отца это не интересовало. Да и в целом… А уж когда вместо отца партнёром стал я, он вообще сдерживаться перестал.       — Молодой, сильный альфа рядом со старым и без того недовольным жизнью, — усмехнулся я. — Ещё бы он стал тебя любить.       — За молодого и сильного спасибо, конечно, — улыбнулся он. — Но тут дело не в этом. У Бориса двое детей. Старший — омега. И… Я в детстве часто слышал, как Борис упрекает своего мужа, что первенец вышел такой неправильный. Они вроде всегда переводили это в шутку. Дядя Яша вообще тихий неконфликтный человек. Но согласись, это неприятно. Если мне в десять лет было понятно, что это отвратительно, боюсь представить, что чувствовал дядя Яша. Его всю жизнь этим долбили. Второй у них родилась дочь. Кажется, на неё Борису вообще было наплевать.       — Хотел альфу?       Марат кивнул.       — Насколько я знаю, пока у родителей был только Давид, всё было неплохо. Они не спешили рожать второго, ома получал ещё одно образование. Борис считал это глупостью. А потом родился я… альфа. Вот с того момента он меня и ненавидит.       — Это каким надо быть ублюдком!       — Ну знаешь, на людях он ещё старался держать лицо, а что у них дома происходило… Ленка уехала в Москву и вышла замуж. Когда у нее ребенок родился, дядя Яша поехал нянчиться с внуком. И так там и остался. Изредка приезжает.       — А сын?       — Лучше даже не спрашивай*, — вздохнул Марат. — И фирма… В лидеры региона он это производство так и не вывел. Мы были в тройке. Но сейчас… Борис надеется на горнодобывающую отрасль. Огромные машины, которые медленно заменяются и усовершенствуются. Мы поставляем для них детали. Это хорошие контракты на крупные суммы, но их мало. А всё, что мы производили для лёгкой промышленности или птицефабрик безнадежно устарело. У нас есть инженеры, есть разработки, но в производство они почему-то не идут. Когда я за это взялся, хотел всё модернизировать, но Борис упёрся. На любое моё предложение у него только «нет». Я уже решил разделить фирму, наши доли легко это позволяют, ты сам видел. Начал готовить бумаги и заметил, что есть подозрительные счета. Но я не успел с этим разобраться. Борис неосторожно обсуждал планы на мой счёт. Это услышал мой друг и передал мне. Дальше ты знаешь. __________       * Сын Бориса — главный герой детектива «Сплошные секреты»