Союзники

Положи меня, как печать на сердце твое… потому что крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность… большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее.

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Коттедж Ракушка. 06:05

      Драко лениво крутит потухшую сигарету между пальцами. Гермиона целует его ободранные костяшки, а он смотрит на неё заспанным нежным взглядом.       Это всегда происходит само собой. Гермиона даже не замечает, как тянется к пачке. Говорят, каждый человек, переживший насилие, в глубине души мельком задумывается об отражённой аваде в грудь. У неё давно забрали галлеон, пропитанный талием, а то тут он мог бы сыграть свою роль. Так что курение — идеальный компромисс.       После первой миссии Снейп намекает ей, что невежество внутри Ордена — лучшее топливо для её работы. Что здесь, в этой комнате, где Гермиона создаёт их оружие, разламывает рунные последовательности и слушает глупые песни Дина по радио, — нет места ни идеалам, ни полумерам. Как глупо, что она не сразу верит ему. Сперва хочется доказать всем, что взрослые не правы. Надо просто изменить радиус поражения чар, выписать нужный состав зелья и правильно спланировать миссию. Они правда стараются. Несколько раз им удаётся достигнуть цели, похитить данные.       Тем не менее этого недостаточно, чтобы остановить смерть.       О потерях просят молчать ради Гарри. Начинается пора изнуряющего обучения и вечеров, которые выматывают сильнее любых вылазок. С каждой операцией Денни приносит всё больше колдографий изуродованных пленных. Гермиона срывает голос, пытаясь объяснить: это не просто ужасы, а необходимые данные. Их нужно разобрать, понять, по возможности — систематизировать. Тогда впервые Рон указывает ей на предательство принципов, а Гарри, как всегда, просто молчит. Её уговаривают сжечь снимки. В ту же ночь Гермиона спускается к Дину, развешивает материалы на стене и плачет от бессилия. Когда палочка делает первую пометку, она обещает себе, что всё это — ради мальчиков.              Медленно, но верно Орден теряет преимущество, несмотря на то, что на ежедневных собраниях говорят обратное. Гермиона не дура, чтобы понять: их сторона проигрывает.       С каждым днём кухня на Гриммо всё больше напоминает аквариум, в котором люди барахтаются в формалине, а она — по другую сторону и смотрит на них через мутное, запотевшее стекло. Иногда ей кажется, что у неё вырвали глаза и вшили чужую пару. Может быть, украли у кого-то из Пожирателей.       К сожалению, Гермиона не врёт себе. Чаще других она смотрит туда, куда смотреть стыдно или не принято.       Чем больше Гермиона погружается в лабораторную работу, тем сложнее ей общаться с теми, кто напоминает про устав перед операциями. Многие, в том числе самые близкие, недолюбливают её за новый, эффективный подход. Как будто Гермиона сразу приходит к таким методам. Просто в какой-то момент она понимает, о чём говорил ей Грюм.       Мир — заслуга не добрых людей, а тех, кто отказывается быть добрым.       Ордену нужен человек, который возьмёт на себя ответственность за то, что нельзя оправдать. И когда Гермиона понимает, что этот шаг сделать некому, случается раскол.       Как и всегда, она занимает ту сторону, к которой тяготеет её разум, а не сердце.       За правду она платит дружбой.       Только после войны Гермиона перестаёт оправдывать Министра за то, что он стимулировал внутренние противоречия. До тех пор, пока Гарри не отказывается от должности, она думает, что в действиях Кингсли была хоть какая-то логика. Но Министр просчитался: Орден не строит будущее, а расходится по уютным квартирам. Они снова убегают от реальности.       Очередная волна разбивается о пляж. Холодный ветер оседает в лёгких, а внутри всё сжимается от ожидания. С минуты на минуту в Ракушку должен прибыть целитель, чтобы осмотреть Драко. Вскоре Гермиона узнает, ослепнет ли он или же всё-таки у них будет шанс восстановить его зрение.       Кажется, этот день никогда не закончится.       — И… — он проводит рукой по лицу. — Как давно?       — С провала Рождественской операции.       — Нарцисса Малфой… — Рон хмыкает, будто только что понял то, до чего не мог додуматься годами. — Хах, вот почему…        Он подходит ближе, опирается спиной о стену веранды, закидывает голову назад, шумно втягивает воздух и тяжело вздыхает. Его волосы серебрит от вышедшего на миг луча.       — А работа и все слова… Про месть и про миссию. Эта твоя одержимость… Всё это было ложью? Ты искала его? — Рон моргает, и что-то в его взгляде гаснет. — Ты… Ты знала с самого начала, не так ли?       — Конечно, знала.       — Великолепно. Просто прекрасно. Значит, Малфой всё это время был…       — Моим информатором.       — Мерлин тебя дери, Гермиона! Ты хоть понимаешь, что говоришь?       — Да! Это был наш план, Рон! Никто из вас не должен был знать! — голос срывается, и она шепчет. — Но кто-то его выдал.       Рон сжимает челюсти.       — Кто-то предал меня, Рон, — Гермиона понижает тон голоса, стараясь не дать дрожи коснуться напряжённых связок, и затягивается сигаретой. — Или его.       — Почему ты просто не сказала нам?       — Так было… — похоже, она забывает, как произносить звуки. — Я… У… меня не было другого выхода, Рон.       — Даже после того, как всё закончилось?       Гермиона тушит сигарету, отбрасывает бычок и упирается подбородком в кулак.       — Как видишь, Драко в розыске.       Подбородок Рона дёргается при звуке его имени, но он молчит.        — Думаешь, я бы смогла его найти и спасти, если бы рассказала вам?       Рон прищуривается и хмурит брови.        — Вряд ли.       Рот друга открывается, но Гермиона перебивает его:       — Вы бы мне никогда не поверили.       Она издаёт смешок.       — Это бы точно поставило вас под удар, — зубы стиснуты, а кулаки сжаты так сильно, что ногти точно оставят отметины на коже. — Если бы вчера там был кто-то другой… Кто-то, кто не знал меня…       Рон издаёт резкий вздох. Он скрещивает руки на груди и выпрямляет спину.       — Мы бы сейчас разговаривали через решётку, — заканчивает она.       — Стой, но… — взгляд на секунду мечется в сторону, но друг не опускает его. — Но кто тогда был в курсе?       — Только Кингсли, — глухо отвечает Гермиона. — И Снейп. Он… Он шантажировал Драко, поэтому знал. Нимфадора? Не удивлюсь, если эта проклятая дрянь всё знала. Ненавижу её.       — Мерлин его дери! Но они оба мертвы! А Тонкс до сих пор хочет посадить тебя на стул! — повышает голос Рон, с силой хлопает по деревянному борту ладонями. — Они мертвы, Годрик! — он шумно втягивает носом воздух и качает головой. — Кто докажет твои слова?       — Спасибо, я знаю, Рон, — кончики пальцев колет, а голос дрожит. Ещё чуть-чуть, и она разрыдается прямо перед ним, наплевав на изначальный план быть сдержанной и хладнокровной. — Поэтому я не могла вам сказать.       Рон делает стремительный шаг вперёд, и его лицо алое, а губы искривлены.       — Ты забыла, что многие в Министерстве хотят, чтобы тебя признали военным преступником, как Снейпа, Гермиона?       — Его тело так и не нашли.       — Это ничего не меняет.       — У Ордена нет доказательств. Все мои наработки были сожжены. Наша главная штаб-квартира уничтожена, — от гнева ей не хватает воздуха для вдоха. — Тем не менее… Я должна попытаться.       — Попытаться?! — яростно восклицает он и тормозит в шаге от неё.       — Да.       — Я никогда не был согласен с тобой, но я… — их взгляды сталкиваются. В его добрых глазах появляется что-то новое. Что-то помимо гнева и обиды. — Но Гермиона… Нельзя… — он качает головой. — Ты понимаешь, что с тобой сделают?       Гермиона пожимает плечами, отводит взгляд и старается смотреть на что угодно, кроме его лица. К концу фразы её голос становится грубее.       — У меня нет другого выхода.       — Это чушь, — хрипло смеётся он. — Конечно, есть! Беги, прячься, спасайся.       — Нет, — она чувствует, как гнев опаляет лицо жаром. — Не снова.       — Ты собираешься явиться в суд?       — Да, — снова повторяет Гермиона, сжимая зубы. — Да, я должна. Я должна рассказать правду.       — Драккл, зачем?! Хочешь поцелуй? Провести оставшуюся жизнь за решёткой? — Гермиона не отвечает, рассматривает носки ботинок, а когда поднимает взгляд, Рон всё ещё медленно мотает головой, поджав губы. — Мы найдём способ укрыть тебя.       — Я должна доказать, что Драко не виновен, — уже твёрже говорит она. — У меня есть план.       — Какой, к треклятой мандрагоре, план?!       — Я знаю, что делаю.       — Ты спятила! Кому нужна твоя правда?       — Тебе была нужна правда. Ты рассказал родителям о том, что случилось с близнецами?       — Конечно, нет.       — Почему?       Рон издаёт стон, отходит от неё и начинает быстро расхаживать по веранде, уперев руки в бока.       — Малфой был отпетым Пожирателем смерти, сбежавшим из тюрьмы Ордена! Он заключил сделку и решил предать своих, чтобы спасти свою змеиную шкуру! Не смей сравнивать его с моими родителями, Гермиона. Они хотели как лучше для нас.       — Как лучше, Рон? Они просто не хотели марать руки. Не хотели быть теми, кто принимает решение.       Он хмурится, щёки всё ещё пылают от возмущения.       — Мои родители — герои, Гермиона.       — Я думала, ты против удобных версий, Рональд.       Кажется, ещё чуть-чуть, и он придушит её.       — Хватит, прошу тебя. Я… Я не хочу ссориться с тобой.       Единственное, что успокаивает — звон морского ловца снов, трепыхающегося от ветра. Наверное, в мыслях Рон заваливает её ругательствами. Тем не менее, Гермиона уверена, что то, что она задумала, должно сработать. Остаётся найти тот самый кусок пазла. «Странник» сможет дать ей всю нужную информацию. Ей просто нужно время, которого, как всегда, нет. Гермионе необходимо попасть в Лондон. Даже если Рон помешает ей, она всё равно это сделает. Пусть это и означает, что Гермиона снова будет вынуждена поставить друзьям ультиматум.       — Объясни мне одно… С ним? Почему он? А не кто-то из Ордена? Из союзных отрядов? Из твоих головорезов? Или почему не…       Гермиона мысленно договаривает за него фразу, хотя Рон так и не заканчивает её. Она знает, что он имеет в виду.       Почему не я?       Если бы она только могла дать ответ на этот вопрос, в её жизни всё было бы гораздо проще.       — Рон…       — Я просто… Я никогда не понимал, кто… В то Рождество ты сказала мне, что уже отдала своё сердце.       — Рон…       — Это был он, не так ли?       Он останавливается, и от выражения его лица Гермиона хочет зажмуриться. Кажется, она собирается дольше, чем говорит.       — Да, — сдавленно произносит Гермиона. — Это был он.       — Разве ты не понимала, что связь между вами, — обращает внимание он, — могла закончиться всем, — обводит ладонью пространство, указывая на дверь, — этим? Что это не приведёт ни к чему хорошему? У нас был устав.       — И, я смотрю, ты придерживался его? — изгибает бровь Гермиона. — И поэтому Панси Паркинсон работает у нас?       — Это другое!       — Да что ты, Рональд.       — Не переворачивай всё с ног на голову! — огрызается Рон. — Ты предала принципы Ордена, когда пошла с ним на сделку.       — Принципы Ордена? — ей не удаётся сдержать громкий смешок. — Смотрю, тебе нравится предавать принципы Ордена с Панси Паркинсон, бывшим информатором Невилла. Когда это у вас началось, а? В ту ночь, когда её чуть не изнасиловал один из наших? Или раньше, Рональд?       — Ты опять сравниваешь то, что нельзя сравнить.       — Почему нет? — кривит губы она. — Ведь я, как оказалось, «предала Орден»! А ты, выходит, нет?       — Оно началось после войны, понятно? Это не… Это не измена!       — А мои отношения с Драко измена?       Лицо Рона краснеет от злости.       — Это… Я не это имел в виду.        Гермиона сжимает губы:       — Конечно.       Он тяжело вздыхает, прежде чем продолжить:       — Будь благоразумна, Гермиона.       — В отличие от тебя, я хотя бы понимаю, о чём именно говорю.       Злость под рёбрами набирает обороты, наполняя лёгкие и расползаясь по всему телу.       — Но… — Рон кривится, а потом задаёт знакомый ей вопрос. — Зачем?       — Ты любишь Паркинсон, Рон?       Он тушуется, отводя взгляд и хмурясь:       — А это тут при чём? Я спрашиваю тебя, зачем ты… — его голос срывается. — Ты… Ты правда собираешься умереть за него? За человека, который…       — Не смей! — угрожающе говорит ему Гермиона, сжимая палочку в кармане.       — Который не заслуживает твоих усилий. Который не сделал ничего ради победы, но всё для спасения собственной шкуры! И если он работал на Орден, то только ради себя!       — Замолчи! Ты понятия не имеешь, о чём говоришь!       — Ладно, но тогда просто ответь на вопрос, — Рон разводит руки в стороны, поднимая ладони к потолку. — Почему просто не сбежать? Зачем защищать его честь в суде, очерняя себя? Подвергать опасности не только себя, но и нас в том числе?       Гермиона взрывается. Мерлин, он ведь никогда не поймёт её, не так ли?       — Я люблю его!       — Что.       — Я… люблю его, Рон.       — Это шутка?       — Думаешь, мне смешно? — зло восклицает она. Слова оседают горечью во рту. — Как можно быть настолько… Чего ты хочешь от меня, Рон?! Что я ещё должна объяснить? Этого недостаточно?!       Он замирает от её крика, несколько раз моргнув, и приоткрывает рот, чтобы начать говорить, но Гермиона перебивает его.       — Я люблю его, — она отделяет каждое слово паузой, особенно выделяя «люблю». — Да какого чёрта, Рон?! Почему ты просто не можешь это принять?       — Брось, ты могла выбрать кого угодно.       — Конечно, могла! И тогда мне не пришлось бы скрывать отношения, бояться осуждения, прятаться. Моя жизнь была бы легче, ты прав… — слёзы наполняют глаза, но Гермиона не прерывается. — Но я не жалею ни об одной грёбаной секунде. Так что, прости, что не удовлетворила твои ожидания, Рональд! Только вот знаешь что? Если бы не он… И не я… Ты бы сейчас тут не стоял, рассуждая, кого я должна была полюбить.       Он указывает на неё пальцем:       — Не надо говорить мне, что наша победа как-то связана с этим проклятым Пожирателем смерти.       — Но это так! Не только с ним, да, но он помогал мне.       — Нет, Годрик! Да что с тобой?! Мы победили, потому что решили не пользоваться их методами! Мы доказали, что мы лучше! Что дружба и верность себе сильнее ненависти!       — Ты думал о дружбе, когда предложил мне сложить полномочия? Когда давил на меня по указке Тонкс?              Рон морщится, будто его задело чарами.       — Я хотел тебя спасти. И я думал, что мы… — он виновато смотрит на неё. — Ты же согласилась со мной позже. Ты обещала мне.       Гермиона отводит взгляд и сжимает зубы: она ожидала подобного, да. Всё-таки годы дурмана и утаивания информации не проходят бесследно. После тирады у неё заканчивается воздух и терпение. Гермиона глубоко вздыхает, пытаясь восполнить и то, и другое. Слава Мерлину, Рон молчит, буравя её взглядом.       — Напомню тебе, Рональд, что единственной причиной, по которой Гарри смог добраться до Лорда, — были планы Мэнора и экспериментальное заклинание слежки, которое усовершенствовали мы с Дином. Ты никогда не задумывался, откуда всё это?       — Мы получили эти данные вследствие облавы. Так сказал Дин. А чары, вы же… Вы же говорили, что не использовали тёмную магию при их создании? Нет?       Гермиона ничего не отвечает. Наверное, сейчас её взгляд полон укора, потому лицо Рона меняется.       — Подожди… Но…       Годрик, и снова всё по-старому. Она пытается открыть глаза тем, кто так упорно их закрывает. Почему она всё ещё этим занимается? Если не сработало тогда, то вряд ли сейчас что-либо изменится. Годами люди пьют этот сладостный яд, который заливает им в глотки пресса и сильные мира сего. То, против чего Гермиона отчаянно борется, желая пойти в суд, отравляет каждого близкого ей человека.       Она закатывает глаза, отворачивается и обнимает себя руками. Каждое слово пропитано болью и разочарованием:       — Думаешь, все фениксы были чисты?       — Но…        — Всё, в чём обвиняли Пожирателей… Бомбы. Жёсткие пытки. Бесчеловечные эксперименты, — она зло усмехается. — Всё это делали и мы, Рон, — его лицо бледнеет с каждым словом, но она твёрдо продолжает. — С каждым днём мы становились лучше, сильнее. Наши заклятия работали, а ловушки были эффективными. Нам удалось создать оружие, о котором они могли только мечтать.              Друг смотрит на неё в упор потерянным взглядом, но на этот раз не пытается перебить её.       — А ты… ты, Гарри… все на Гриммо… вы все так быстро поверили. Так легко закрыли глаза. И я согласилась, потому что… — безрадостный смех вырывается из груди. — Потому что любила вас. Вы были моим светом. Все думали, что вы — наше будущее.       Её голос звучит глухо; каждое слово даётся с трудом.       — Но мы такие же, Рон.       Она прикусывает губу до крови, а потом холодно отрезает:       — Аластор всегда был прав.       Волки раскрывают пасти. Холодная вода льётся за шиворот.       Ш-ш-ш. Вдох-выдох.       — Его вечная готовность видеть врагов повсюду его и убила.       — Нет, Рон. Он умер, потому что спас меня.       — Если бы он не попёрся в клан оборотней…       — Он пошёл туда за мной.       Рон замолкает.       — Грюм знал, что войну не выиграть только словами. А я сдержала обещание… Я закончила его миссию, — она всхлипывает, и голос ломается. — Ч-чтобы такие, как ты и Гарри, могли верить в красивую сказку о великой победе. Чтобы кто-то потом мог написать легенду о героях. А вы вдвоём чистыми руками подписали бы версию о фениксах, восставших из пепла.       Рон наконец-то начинает двигаться: опускает взгляд, поджимает губы.       — И я думала, что это сработает, — она смаргивает слёзы. — Как же я была глупа. Как мы были молоды и слепы. Никто из вас так и не захотел стать лицом нового прекрасного мира победившего Ордена.       По его лицу Гермиона понимает: ему нечего сказать ей. Она пытается поймать его взгляд, но Рон не желает смотреть на неё.       — Всю войну я делала вид, что поддерживаю вас. В результате я была вынуждена потерять единственного человека, который понимал и… — слова так и не срываются с языка. Рон быстро поднимает на неё взгляд, но тут же отводит его. — Два года, Рон! Два года в аду! Я обыскивала подвалы, истребляла Пожирателей, делала всё, чтобы найти его!       Гермиона хмыкает, качает головой, а Рон морщит лоб.        — Ты правда думаешь… — она стискивает зубы, но её голос всё равно дрожит. — Ты правда думаешь, что я не готова пожертвовать всем, Рон? — из-за спазма в горле трудно произносить слова. — Не готова защищать Драко ценой собственной свободы и вашей репутации?       Она глубоко вздыхает, пальцы снова сжимаются в кулаки и оставляют вмятины на коже.       — Мне плевать, что вы думаете.       Взгляд Рона теперь пристальный и измученный, а не напряжённый и обвиняющий.       — План Кингсли провалился. Мы в тупике.       Голоса гудят в голове, перекрикивают шум моря.       — Однажды… — она прерывается, тянется дрожащими пальцами за пачкой. — Я уже выбрала долг вместо любви.       Гермиона отходит от него, делает несколько шагов, вглядывается в бушующие ненастные волны и зажигает сигарету палочкой. Вся её жизнь — череда заблуждений, которые обрушиваются на неё огромной волной.       — Это было огромной ошибкой.       Кольца дыма поднимаются над головой, а глаза жжёт от влаги.       — Я не прошу тебя понять меня.       Море ревёт. Его волны снова и снова разбиваются о гальку.       — Всё, о чём я прошу… — дым обволакивает силуэт Рона и раздваивает его, — просто поверь мне. Надо перестать отводить глаза. Хотя бы сейчас.       — Гермиона… — дверь открывается, и на веранду входит заспанный Гарри в помятой футболке. Его рука прикрывает рот, когда он зевает. — Падма тут. Она готова его осмотреть.

Коттедж Ракушка. 08:05

      Драко кричит. Опять.       Гермиона никогда не сможет к этому привыкнуть. Каждый звук словно плеть наносит ей глубокие кровоточащие раны. Падма привязывает его тело ремнями к кровати, на что Гермиона слабо дёргается, вставая с места.       — Успокойся, — настаивает Гарри в третий раз, сжимая её локоть, и усаживает обратно. — Она мастер своего дела.       Гермиона стряхивает его ладонь.       — В первую очередь, она не проверенный человек, — шипит она, буравя взглядом Падму. — Что, если она сдаст нас, Гарри? Почему вы не привели рядового целителя, который знать его не знает?       — Малфоя невозможно не знать, — закатывает глаза друг. — Учитывая, как их семью полоскала пресса последние два года.       — Мы нормально не разговаривали с момента смерти Парвати, — потерянно говорит Гермиона, делая свой взгляд как можно более выразительным. Уже в мыслях заканчивает: «Приглашать её сюда — плохая идея».       — Я слышу тебя, Грейнджер, — прерывается Падма, останавливая движения палочкой, и поднимает на неё тяжёлый взгляд. — Рядовой целитель… Ты, видимо, желаешь Малфою смерти?       — Всё лучше, чем человек, который хотел убить меня, — бросает ей Гермиона.       — Мне уйти? — уже жёстче говорит Падма. — Поверь, Грейнджер, я тут вовсе не из-за тебя. Ты — последний человек на этой планете, которому я бы стала помогать.       Её глаза обращаются к Гарри, и Гермиона фыркает, кривясь.       — Так мне уйти? — снова повторяет Падма, возвращая к ней напряжённый взгляд. Гермиона прищуривается, пытается сдержать волну гнева, кусающего щёки.       — Давайте не будем… — начинает Гарри, его прерывают.       — Грейнджер? — снова повторяет Падма, не отводя от неё взгляда.       Гермиона тяжело вздыхает, прежде чем сжать зубы и выдать короткое «нет».       — Славно, — говорит Падма и снова начинает водить палочкой над телом.       Гарри тяжело вздыхает, откидывается обратно на спинку стула, складывая руки на груди. От очередного заклинания Драко выгибается на столе, опираясь макушкой об дерево. Ремни скрипят. Падма оглушает его, на что Гермиона срывается со стула, быстрыми шагами подходит к ним.       — Ты спятила, Патил?!       Падма не отвечает ей, призывает сумку и достаёт оттуда несколько склянок.       — Если он будет в сознании, то либо сломает себе все кости, либо свихнётся. Мне надо будет проверить состояние его мозга, чтобы выяснить причину амнезии.       Гермиона опускает глаза на Драко — его голова вертится в разные стороны. Она поджимает губы, переступая с ноги на ногу.       — Сколько времени это может занять? — настороженно говорит Гермиона и смотрит, как Падма смазывает руки зельем, набирая жидкость в ладони.       — Столько, сколько потребуется, Грейнджер, — отвечает ей Патил, прижимая ладони к открытой ране. Ничего не происходит, и Гермиона вопросительно поднимает бровь.       Чёрт возьми, если Патил сделает всё хуже, то Гермиона не выпустит её из этого дома.       — Любопытно, — мычит она, поднимая руку и осматривая пустую глазницу и рану на втором глазу. — Как бы мне ни хотелось признавать это, Грейнджер, ты неплохо подлатала его. Думаю, мне пригодится помощь с рассечением.

Коттедж Ракушка. 10:05

      — Ни черта не работает! — восклицает Падма, разрывая палочкой нить целительских заклинаний. На протяжении часа они пытаются срастить ткани на лице, чтобы приступить к излечению сетчатки и роговицы, но раз за разом концы раны расходятся.       — Это похоже на… — Гермиона прикусывает язык, чувствуя, как все взгляды упираются в неё. — Неважно.       Она трёт глаза, оглядываясь на Гарри, держащего кружку чая. Наверное, ему хочется быть дома, а не здесь. Патил отворачивается, начинает расхаживать по комнате и что-то неразборчиво бормотать, постоянно теребя уголок своего блокнота.       Взгляд снова возвращается к Драко.       Неужели…       Нет, этого не может быть.       Каждый раз, когда Гермиона смотрит на него — такого больного, на грани жизни и смерти, — её тело сводит судорогой, а в мыслях — пустота, как после взрыва гремучего пороха.       Ты всегда думаешь, что сможешь выдержать любое испытание. Готовишься к худшему. На это всегда достаточно времени.       Но только сейчас она, наконец, понимает — бесполезно. Все эти часы, проведённые за прокручиванием наихудших сценариев, — впустую. Она беспомощна. И впервые за долгое время от её упорства и интеллекта ничего не зависит.       Всё решает удачное стечение обстоятельств.       После того как Патил просматривает заклинанием снимок мозга Драко, её взгляд становится отчаянным. Она качает головой, но отказывается давать чёткий диагноз. Как же часто Гермиона видела этот взгляд в штаб-квартирах, когда заходила в больничное крыло. Выхода нет, но сказать об этом прямо нельзя.       — Я попробую сейчас кое-что, — тихо говорит Падма, возвращаясь к столу. — Возможно, раны на глазах как-то связаны с блокировкой центров, отвечающих за воспоминания. Если мы сможем выявить причину, то, скорее всего…       — Сможем вернуть зрение и память, — заканчивает за неё Гермиона.       Неужели кто-то нашёл чертежи?       Гермиона никогда не вписывала в них контрпроклятие.       — Превосходно, Грейнджер! — передразнивает её Падма. — Мне надо сосредоточиться.       Она достаёт палочку и наколдовывает несколько рун, рассекая воздух золотым снопом искр. Руны кружатся над головой Драко, пока Падма продолжает цикличные движения. На её лбу залегает глубокая складка, скулы освещает золотое сияние чар. Одна из рун дробится на две со вспышкой, подплывая к кровавому месиву, где когда-то был целый здоровый глаз. Из неё разрастаются сети, которые Падма тянет и разматывает пальцами, чтобы преобразовать в сверкающую матрицу над головой: такую же, какую Гермиона день за днём собирала по крупицам, жертвуя сном. Последовательность рун складывается слишком знакомым образом: она видела этот паттерн прежде — в записях, которые должна была сжечь, но не сделала этого.       Гермиона крепче сжимает непривычно холодную ладонь — у неё сосёт под ложечкой. Руны закручиваются быстрее.       Гермиона прикусывает губу, наблюдая за манипуляциями Падмы. Та сосредоточена до предела: непрерывно водит палочкой, шепча заклинания.       Сияние становится ярче. Гермионе кажется, что ещё чуть-чуть — и руны сгорят. И тогда приходит то, что лучше не вспоминать: запах спирта, горячая рукоятка и чужие крики.       Кинжал зовёт её.       Иса. Иса. Кеназ.       Альгиз. Альгиз перевёрнутая.       Дагаз.       Объект не выдержал испытания.       Падма раскачивается из стороны в сторону, мычит и быстрее водит пальцами по воздуху. Гермиона видит первые очертания височной доли, объятой красным туманом, и замечает паттерн перестройки рун. Внезапно код схлопывается и меняет цвет на чёрный, увеличиваясь вдвое. Падма в испуге отдёргивает руку, резко открывает глаза и роняет палочку.       Свет угасает. Желудок, кажется, прилипает к позвоночнику, когда Падма начинает говорить.       — Я… — она сглатывает, несколько раз моргая. — Очень странно. Причина, почему обычные зелья и заклинания не работают, в том, что… что…       — Говори, — Гермиона хватает её за руку, дрожа от догадки. — Быстрее.       — Аккуратнее, Грейнджер, — Падма опускает взгляд на их скрещенные ладони. — Кажется, Малфой не потерял зрение.       Гермиона хмурится, переводя взгляд на заплывший целый глаз и дыру вместо отсутствующего.       — Как Малфой может видеть, если у него нет глаз, Падма? — Гарри упирается локтями в колени, когда наклоняется вперёд, и складывает пальцы в замок. — Это невозможно.       — Его зрительный нерв цел, пусть глаз и отсутствует. Височная доля позволяет воспринимать информацию, но блокирует центры памяти в мозге. Его череп вскрывали несколько раз, о чём свидетельствуют шрамы на затылке. Я никогда не сталкивалась с таким, это что-то вне моей компетенции… Такое ощущение, что из него пытались вытянуть память механически, когда не получилось стереть её или изолировать.       — Что в его сознании? — оброняет она, отпуская её руку. — Но… стой… это… — Гермиона запинается, и губы двигаются, будто сами хотят выдать запрещённое слово. — Это же не так просто.       Гермиона перебирает в голове десятки случаев применения тёмной магии, и только одно совпадает с увиденным. Только одно. То самое, о котором лучше бы молчать. Самое страшное.       — Что-то держит его личность внутри, его воспоминания. Когда я пыталась провести легилиментозное вмешательство, там было что-то странное. Лабиринт. Туман. Но… — она качает головой, — тот, кто ставил опыты, так и не смог сломать его.       — В каждом лабиринте есть тайные места, которые нельзя найти, если не знаешь пути.       — Что, Грейнджер?       — Да так. Ничего.       — Я сталкивалась с этим только дважды: пленные Ордена и…       — Снейп, — заканчивает за неё Гермиона, и глаза Падмы блестят от осознания. — Мы были вместе на Гриммо во время первых дней боевой подготовки. Только тебе удалось сломать его щит, а мне… Да, давно это было.       — В памяти профессора был лес. Всё. Сплошной чёрный лес.       В этом лесу было спрятано очень многое.       — Получается, тот садист, у которого… — Гарри грустно тянет уголок губ вверх, — у которого, возможно… да, предположим, у которого есть глаз Малфоя, может следить за нами через здоровый?       — Десять процентов зрения, Гарри, — устало говорит Гермиона. — Не может.       — Звучит абсурдно… — тихо добавляет Падма. — Но если второй глаз в сохранности, то мы можем видеть, что происходит там. Если Малфой, конечно, придёт в сознание, и мы сможем восстановить функции активации всех нейронов, вернув ему память.       На секунду в груди теплеет. Впервые за эти два дня Гермиона видит еле заметный призрак надежды.       — Это возможно? — спрашивает Гермиона.       Её голос дрожит.       — Эта особенность не даёт мозгу полностью разрушиться от пагубного воздействия рун, — Падма разводит руками. — Поэтому он жив. Его личность нельзя стереть, пока память спрятана. Но как её достать? Не знаю. Память будто за стеной, и Мерлин знает, где найти ключ.       Гермиона смотрит на Драко, касаясь боковой стороной ладони его щеки, убирая влажные от пота волосы с лица.       Воспоминания проносятся перед её глазами, когда она начинает говорить.       — Патил, скажи мне… Что со связью между нейронами?       — Что со связью между нейронами, Грейнджер?       — Она ослаблена? Во всех участках мозга?       — Конечно, нет. Иначе он не смог бы двигаться и говорить. Только в тех долях, в которых распространена эта зараза. Она перестраивается вместе с сетями, затрагивая только определённые участки.       Гермиона резко оборачивается к Гарри, чтобы отрезать:       — Мне нужно в Лондон.