Союзники

Я выстрадала зверства закатов. Выжженные до корней,

Мои красные нити горят и встают дыбом — рука из проволоки.

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

1 км от Норы. Июль. 2:50

      Наверное, Гермиона зря не сменила обувь.       Счастье — самая противоречивая вещь на свете. Так болезненно тянет в сердце, но сейчас как никогда хочется бежать и бежать. Не останавливаться, следовать за Роном и держать его за руку. Недавно ей казалось, что её счастье иссякло, но, стоило увидеть лица мальчиков, тяжесть сделанного отпустила её.       У неё гудят мышцы: крапива жжёт икры, и Гермиона пытается успеть за быстрым шагом друга. Лунный свет серебрится на рыжих волосах, и её ладонь чуть было не выскальзывает из его — тёплой, крепкой. Ботинок сминает пару ромашек, и их болезненно-белые лепестки распадаются под подошвой, когда Гермиона прыжком перескакивает через лужу.       Хлюп.       В нос бьёт запах скошенной травы и сырости. Перекошенный дом расплывается вдали в бледно-сером тумане — очертаний Норы почти не видно. Над ними — обманчиво безмятежное небо. Луна висит слишком низко: огромный вычурный диск вот-вот сорвётся. Сердце сжимается. Чтобы отогнать наваждение, она моргает и только тогда замечает вдалеке тонкую, высокую фигуру. Едва различимый силуэт колышится на горизонте: лишь прищурившись, можно понять, что это человек на берегу.       Её волосы треплет ветер — пряди бьют по щекам, и Гермиона одним движением палочки       стягивает их в хвост.       Невероятно, что только мог забыть Гарри посреди ночи на этом проклятом поле? Пришлось отложить новую книгу: Рон как раз отвлёк её на моменте, когда автор описывал опыты над обсидиановыми амулетами. А потом — аккуратный спуск вниз, чтобы никого не разбудить, и высокий забор в конце сада. Гермионе всё ещё неловко: она так по-детски не могла спрыгнуть вниз, пока Рон не подал ей руку.       Будто в мире нет других страхов.       Мама обнимала её за час до того, как она применила к ней заклинание.       Она шептала ей на ухо:       «Я люблю тебя больше всего на свете. Я не дам ничему плохому случиться с тобой.»       Зубы снова впиваются в щёку. Боль заглушает воспоминания, и тишина родного дома вылетает из памяти. Вероятно, Молли будет в ярости, если узнает, что они ночью выбежали за круг защитных чар, но лучше так, чем дать Гарри чахнуть в одиночестве. Или что хуже. В последнее время друг сам не свой: он так часто смотрит на неё, но как будто видит кого-то другого.       Они останавливаются на небольшой возвышенности, и Рон так и не отпускает её ладонь.       — Мог бы хоть сказать, что опять свалил, — он чешет затылок. — Мало ли что.       — Подожди… это не в первый раз?       — Вчера ночью видел, — Рон кашляет, трёт двумя пальцами горло. — Встал и ушёл куда-то.       — Почему меня не разбудил?       Какое-то время Рон пристально смотрит на неё своими добрыми голубыми глазами, а потом встряхивает головой и отводит взгляд.       — Ты в последнее время тоже не спишь.       — С чего ты взял?       — За две недели ты прочитала тучу книг, — Рон хмурится. — Обычно ты столько за месяц читаешь! Утром помогаешь маме, а вечером проводишь время с нами. Ты хоть когда-то отдыхаешь?       Она вырывает руку и отворачивает лицо.       Ей хочется развернуться и уйти прочь широкими уверенными шагами.       — Это как-то связано с…       — Замолчи, Рон.       — Слушай, нам точно надо поговорить о твоих…       — Я сама решу, о чём хочу говорить и когда! — она цепляется за ремешок сумки. — У нас полно других проблем.       Рон вздыхает, а потом переводит взгляд обратно к иве: фигура, обуреваемая ветром, скрывается за плаксивыми ветвями.       — Тут не поспоришь.       Гермиона натягивает края свитера на руки, сжимает губы в тонкую линию. Рон выдыхает круги, забавно округлив губы, — ночь сегодня холодная. Она накладывает на них согревающие чары, и Рон слегка улыбается ей. Вдруг она замечает пятно: под глазом неровным подтёком расплывается синева, и Гермиона сильнее сжимает древко, рванув к нему.       — Откуда это? — её взволнованный шёпот подхватывает завывающий ветер. — Ты с кем-то дрался?       — С садовыми гномами, — морщится Рон. — До свадьбы всё некстати. Мама велела выловить всех. До единого.       Какая же глупость. Бедные гномы: их жилища постоянно рушат снова и снова ради какой-то показной свадьбы. Кому она вообще нужна, если шатёр вырастет на месте чьего-то дома? Какой же это беспредел, и как привычно волшебники ради веселья топчут чужую жизнь.       А платья…       Даже ей пришлось взять одно: Рону цвет понравился, когда Джинни перебирала мантии у мадам Малкин.             Мерлин, да что с ней творится сегодня?       — Я же говорила, ваши методы чудовищные, — фыркает она. — Опять решил швырнуть двух гномов сразу, да?       Рон давится смехом, и Гермиона сильно бьёт кулаком по его плечу.       — Между прочим, я сейчас веду счёт! — он гордо выпячивает подбородок. — Даже Фред проигрывает, — он несколько раз моргает. — Папа, вот, похвалил недавно, представляешь? Впервые за три года.       — Вы невозможные, — щёки жжёт то ли от возмущения, то ли от холода. — Игры в дикарей — вот это что.       — Зато какой результат!       — Результат?! — шипит она. — Швырять беззащитных существ за изгородь?       — Да брось, Гермиона, не такие уж они беззащитные, — он указывает на фингал: — Это, между прочим, была засада. Один как вцепился в шнурки, двое сразу накинулись со спины — спланированная атака.       Гермиона хочет возразить, но язык предательски сворачивается в более приятную фразу. Ей что, хочется пожалеть его?       Приходится фыркнуть и задрать подбородок.       — Ну, гномы явно поумнее тебя, Рональд.       Он снова прыскает в кулак.       — Ох, какая же ты…       — Какая?       Рон снова внимательно смотрит на неё таким взглядом, от которого роем рассыпаются приятные мурашки от затылка до кистей.       Гермиона пытается сделать вид, что не замечает его.       И вправду: разве Гермиона знает себя?       Она думала, что наложить чары забвения будет сложнее, а оказалось так легко.       — Поделом, пусть хоть носы вам переломают, — она супится, а потом смотрит на мыски: бежевые замшевые туфли стали черными от влаги. — Вообще, я думала… Я думала, что на тебя напали.       — Да ну, кто?       — Кто? — Гермиона прячет палочку в задний карман. — Ты серьёзно? Вот-вот начнётся война.       — Ты прямо как Грюм, — он хмурится, отводя глаза. — Слишком рано.       — Рано? — её голос взлетает на несколько октав. — Почему все делают вид, что ничего не происходит? Неужели все думают, что оно само исчезнет?       — А вдруг исчезнет?       Его голос звучит так, будто он и сам знает, что сморозил глупость.       В ответ Гермиона только тяжело вздыхает:       — Так не бывает, Рональд.       — А тебе-то откуда знать? Ремус говорит: это может тянуться годами, пока не подвернётся момент.       — В таких ситуациях надо ждать самого худшего, — она шумно втягивает воздух. — Маглы…       — Свадьбу Билла и Флёр сыграем, а потом хоть конец света.       — Такие, как он, не считаются со свадьбами, Рон.       — А вдруг он не такой уж страшный, как нам кажется? Может, он всего лишь как ночной кошмар — пугает, пока спишь.       В волшебном мире то, что приходило в ночных кошмарах, часто оказывалось предвестием будущего. Сны Гарри были тому доказательством.       И снова в голове: длинный коридор, родные лица и глухие шаги.       — Не такой страшный? — Гермиона выговаривает издевательски. — Иногда достаточно слов, чтобы люди убивали друг друга. А у Волан-де-Морта ещё есть магия, деньги!       — Орден говорит: пока только половина мест в Министерстве занято его людьми.       — Он подкупит остальных либо они окажутся под Империо.       — Но половина же наши.       — Это же вопрос времени.       — Да не будет войны. Всё обойдётся.       — Если тебе так легче…       Рон замолкает. Ветер свистит.       — А кто же тогда решает, Гермиона? — его голос колеблется. — Если не Министерство, то кто? Они же представляют наши интересы.       — Я… Я не знаю, — она хмурится, сжимает пальцы за спиной, и живот стягивает так, будто она забыла дописать заключение в эссе. Но в памяти вспыхивает белый свет заклинания, сорвавшийся с палочки, и её голос твердеет: — Мы? Мы решаем, чем это закончится.       — Мы? Серьёзно? А ты бы сама не хотела, чтобы это решал кто-то другой? Взрослые маги, например?       На секунду она позволяет себе зажмуриться и увидеть их лица: добрые глаза отца, поджатые губы матери. И ей хочется вернуться в дом, который переполнен запахами домашнего печенья и гиацинтов, звуком родительского смеха и чтения её любимых книг вслух.       Но картинка так быстро гаснет, словно щёлкает затвор камеры.       — Поздно.       Чтобы не думать, Гермиона резко хватает Рона за руку и тащит за собой. Пока его ладонь в её руке, всё самое страшное забывается.

1 км от Норы. Июль. 3:00

      Проносится мотылёк, и Гермиона отвлекается на его жужжание. Он облетает их, прежде чем сесть ей на руку. Стоит ей дернуть запястьем, и крылья тут же вспыхивают светом.       Наверное, глупо думать, что это анимаг. Хотя, кто теперь знает?       В последнее время трудно не искать подвох в каждом пустяке.       Слишком много знаков, чтобы они стали случайными совпадениями. В Болгарии и Румынии бывшие Пожиратели получают посты министров и судей. «Пророк» день за днём пестрит статьями о «славных старых традициях»; даже в Норе за ужинами родители Рона ностальгируют по старым временам. В магазинах популярностью пользуются тяжёлые ткани, воротники-стойки и серебряные застёжки. В Косой Аллее предлагают на заказ разработать семейные гербы. Галлеон дешевеет так быстро, что товары у сквибов взлетают в цене в два раза.       А министры? Бесполезные чванливые маги только тасуют декреты, как будто это карты для прорицаний. Гадатели на кофейной гуще — вот кто они.       Пламя в банке вспыхивает ярче, и она крепче прижимает ладони к стеклу, чтобы согреться.       У Рона красные уши, а у Гарри — нос. Смешные. Надо бы обновить чары, пока они не подхватили простуду.       Взмах палочкой.       Гермиона точно знает, что вместе они — она, Гарри, Рон — прощаются с чем-то значимым. Что сегодня они, возможно, в последний раз смотрят на небо без тревоги: так, как будто это обычное небо. Пока ещё можно выдумывать и рассказывать про созвездия, как уже делала несколько раз Гермиона за это лето. Можно не вспоминать, что это — иллюзия перспектив: где-то можно разглядеть охотника-великана, пока на другой стороне видят лишь семь убегающих сестёр.       Луна светит всем одинаково.       Почему же все всё видят по-разному? Даже они — Гарри, Рон и сама Гермиона — думают о разном, когда смотрят вверх.       Гермиона видит картинки будущего, от которых не спрятаться.       Гарри бежит от кошмаров.       А Рон, наверное, взволнован: у него слишком много близких, о которых следует заботиться.       Несмотря на это, Гермиона надеется, что они не разбредутся поодиночке, а и дальше будут держаться вместе и жаться друг к другу от холода. Впереди — летние и зимние дни, страшные дни, но мальчики всегда останутся её опорой, её искрами в сумерках.       Когда она укладывает свою голову Гарри на плечо, тот вздрагивает. За спиной её пальцы нащупывают холодные пальцы Рона: они обнимают Гарри, словно ставят заслон от порыва ветра, ударившего их в лица.       Гермиона ловит себя на том, что считает время: хочется что-то сказать, но грудь неприятно щемит. Всё в голове звучит слишком жалобно, слишком по-детски.       Она закусывает губу.       Сколько раз они смогут вот так сидеть втроём под темно-синим небом? Сколько раз ещё, пока всё окончательно не развалится?       Ива стонет, макает в воду свои ветви и сбрасывает листья на поверхность. Эти деревья будут жить не меньше, а может, и дольше их. Правда, никто из них так и не сможет различить и понять их древних историй: волшебникам не до этого.       Рябь на воде крошит луну. Ухает сова.       Гарри тяжёло дышит.       Они с Роном привыкают ждать: иногда Гарри нужно собраться, чтобы поделиться мыслями, будто он до сих пор не верит, что они способны выдержать его правду. Уж что она точно знает — её правды Гарри бы не выдержал.       Палочкой Гермиона переносит банку вперёд, и её тут же окружают светлячки. Они бьются о неё, будто хотят сгореть. Рон коротко усмехается, но глаза у него не весёлые.       Гермиона обнимает колени руками.       Вместе.       Они вместе, и это самое главное.       — Знаете, в чём парадокс ив? — шепчет Гарри, впервые нарушив молчание. — Невилл как-то рассказал мне.       — В том, что ствол крепкий, а ветви мягкие и ломкие? — отвечает Гермиона, сжав его предплечье.       — Нет, — Гарри касается шрама. — Вовсе не в этом.       — Ну, давай, Гарри, — Рон зажёвывает травинку, подмигивая Гермионе. — Не томи.       — Они жаждут того, что их убивает, — произносит друг тихо. — Ивы тянутся к воде, пока не захлебнутся: вода и питает, и губит их.       — Как поэтично, — в кулак ворчит Рон. — Мы тут, значит, задницы на холоде отсиживаем, а он нам почеркушки Невилла цитирует.       — Рон, прекрати, — шипит Гермиона, стиснув его пальцы. — Хватит.       — Серьёзно, у Чарли палочка из ивы — капризная до ужаса.       — Может, в этом и её сила, — тихо говорит Гермиона. — Говорят, ивовые палочки лучше всего подходят для целительства.       — Вот бы мне палочку из дуба и ясеня, — бурчит Рон. — Надёжная. Ударил, да всё.       Гермиона нащупывает в кармане свою: её палочка из лозы — редкая и упрямая. В чарах она всегда помогает в исполнении сложных комбинаций. В магии — увеличивает скорость и точность при накладывании или расшифровке рунных сочетаний. Однако есть одна мысль, которая всегда беспокоит: лоза тянется к свету, но одна вверх подняться не может. Ей нужно то, что можно опутать, что оттолкнуть.       — В дуэлях не столь важен напор, сколько подход.       — Ох, давай, да, Гермиона, все мы знаем, что боевые маги не должны много думать.       — Поспорим?       — Я не собираюсь драться с тобой.       — Потому что проиграешь?       — Нет же! Я просто…       Гарри вдруг усмехается, и они вместе поворачивают к нему голову. Его плечи расслабляются, а в глазах больше нет привычного отсутствующего выражения.       — Нам бы домой, — хрипло произносит он. — Скоро рассвет. Молли будет волноваться за нас.       — Гарри? — аккуратно спрашивает Гермиона, но друг резко вскакивает и подтягивает её за собой.       — Наперегонки?       Гермиона качает головой, но мягко улыбается.       — Шутишь? — он не мигает. — Ну нет. Ни за что.       — Давай, Гермиона, — Рон легко толкает её за плечо. — Кто первый добежит до дома, тот и выиграет спор.       — Какая глупость! — она отряхивает джинсы. — У нас не было никакого спора. И это ничего не доказывает!       Но Гарри уже шагает вперёд, пригибается и заговорчески косится на Рона. Они переглядываются: и вот в этот момент они — снова мальчишки, опьянённые азартом, а она — их верная подруга, которая должна впихнуть здравый смысл им в головы.       Гермиона закатывает глаза и упирает руки в бока. Их глаза сияют, а лица озаряются улыбками. В ответ в её груди предательски распространяется тепло.       Мерлин, нет, Гермиона на это не купится.       — Раз, два…       — Я не буду…       — Три!       Гермиона смотрит им вслед, замерев на месте. Она долго наблюдает, как их силуэты постепенно размываются на фоне высокой травы. Их смех уносит ветер, оставляя ей далёкое эхо. Трудно понять, почему так сложно сорваться с места: ноги увязли в земле.       Ей кажется: если не побежать сейчас, то между ними проляжет невидимая трещина. Вряд ли она зарастёт, вряд ли затянется.       На лицо падает несколько капель. От порыва ветра её пошатывает влево, и Гермиона едва не падает. Спрятав банку в сумку, она выхватывает палочку и делает уверенный шаг вперёд. Подавив дрожь в голове, она бурчит под нос:       — Дети.       Сперва она думает, что сможет выиграть честно, но трава жжёт лодыжки, в боку болит, и она чуть было не падает, зацепившись носком о корень. Макушка Гарри прыгает, когда он переходит на галоп; Рон почти схватывает его за капюшон, но друг уворачивается — крик.       Накрапывает. Ветер сильнее воет в ушах. Такой громкий и звонкий мальчишеский смех.       А Гермиона так и не может сдвинуться с места, остаётся немым наблюдателем.       — Не так, — от сжатых зубов болит челюсть, когда стопы отталкиваются от земли.       Чтобы доказать своё преимущество, она швыряет им в спины Иммобилус. Мальчики замирают в нелепых позах. Она хихикает, останавливается, вздыхает и переходит на спокойный шаг.       — Это не честно! — восклицает Рон, стоит ей снять заклятие.       Гарри посмеивается, поправляет съехавшие набок очки и разводит руками.       — А я говорила, что важен подход, Рональд, — она пересобирает свой хвост, чтобы ей не мешались выпавшие на лоб пряди.       — Это всё твоя проворная палочка, — уголки его губ дрожат от улыбки. — А вот палочка Гарри из остролиста. Вот, кто действительно защитит нас в дуэли, а не будет бросаться мудрёными заклинаниями.       — От чего, Рон? — Гарри задыхается от смеха. — От твоего нытья?       Гарри легко взмахивает палочкой, и нога Рона оказывается в воздухе.       — Эй! Больно! — ворчит Рон, хлопнувшись на спину в грязь. — Фу, какая мерзость! Гарри!       Гермиона хихикает в ладонь, и уже было хочет очистить одежду Рона, но в иву позади них бьёт молния — вспышка разрывает ночную мглу. Крона мгновенно вспыхивает: искры разлетаются в разные стороны, и дерево горит алым факелом.       Гермиона больше не видит звёзд. Шаг назад, и она сжимает влажные ладони мальчиков.       Сердце стучит в горле: слышно только её дыхание.       — Мерлин, мне же не кажется? — растерянно шепчет Рон. — Это…       Гарри хватается за шрам, взвыв от боли. Вместе с Роном они удерживают его от падения.       — Они здесь… — хрипит друг. — Он хочет найти меня.       Раздаётся раскатистый женский смех, и Гермиона вздрагивает всем телом. Пламя взбирается выше, глотает и пожирает ствол. Воздух тягучий и горячий: так просто его не вдохнёшь и не выдохнешь.       Из-под ивы выплывает ряд тёмных силуэтов в масках и мантиях — низкие, кривые, перемежающиеся между собой тени. Пламя отражается во влажных, налитых кровью глазах, и его вывернутые, почти живые отблески тянутся к ней.       Их слишком много.       Ей не сорваться с места.       Не убежать.       Счастье, если подумать, — самая хрупкая и самая недолговечная вещь в мире. Стоит только коснуться, оно сразу рассыпается пеплом под ноги.