Союзники

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

100 м от Норы. Июль. 3:20

      Неправильное выставленное Протего одного из преследователей убивает его товарища: голова лопается, как перезрелый гигантский плод. И Гермиона впервые видит, во что превращают тело чары, созданные для вещей. Рон застывает, будто Редукто не вылетает из его палочки, а врезается в него самого. Так быстро, что Гермиона подскальзывается и задевает ногой сморщенный кусок. Белый-белый. Она не успевает сдержать рвотный позыв и чувствует руку Рона, когда тот убирает ей волосы.       Нитка слюны тянется вниз, обрывается о зубы.       Звук лопнувшего черепа звенит в ушах, даже когда она снова хватает Рона за рукав.       Во рту кисло и сухо.       Нет времени.       — Идём! — ткань ворота трескается, когда она тянет его на себя. — Ну же, Рон!       Из-за этого ноги застревают в земле. Смерть, вылетевшая из древка, оседает на траве и хватает за щиколотки.       Быстрее.       В горле снова рождается спазм, и живот прошивает боль.       Боже, нет, заткнись.       Колосья хлещут щёки. Впереди тропа то рвётся, то теряется во вспышках неба. Всё дрожит: жёсткие лезвия травы перекидываются в языки пламени, лица друзей меняются масками Пожирателей.       До Норы остаётся сто метров на север, но по открытой, как на ладони, местности. Им нельзя туда: слишком рискованно. Думай. Может, что-то бросить в сторону нападающих? Как же глупо! Не взяла ни одного зелья для боя! Как будто сама не говорила себе каждый вечер, что надо готовиться…       От молнии слепит глаза, и Гермиона изо всех сил толкает себя вперёд.       За спиной творится что-то чудовищное: полыхающие стволы скулят от боли, между ними маячат силуэты — то ли люди, то ли фантомы. В какой-то момент небольшой холм скрывает их, но через секунду фигуры снова появляются на горизонте.       Гермиона запинается уже второй раз. Гарри подхватывает и дёргает за собой: на этот раз Рон толкает её в спину, а не она его.       В боку невыносимо режет.       Нельзя останавливаться. Так страшно, но нельзя.       Минутный рывок — и они будут в тылу.       Из палочки Гарри вырывается безжалостная зелёная вспышка. Один из нападающих безвольно исчезает с горизонта.       Рон замирает с приоткрытым ртом. В глазах — чистый ужас. Такой, который хватает за горло и лишает языка.       — Гарри…       — Бежим, — хрипит тот. — Уходим.              — Не стой, Рон, — срывает голос Гермиона. — Не стой.       Сейчас кто-то прицеливается и пытается сбить их, как банки на летней ярмарке в парке ради дешёвого приза (отец даже однажды выиграл ей косого плюшевого медведя), но главный выигрыш на этом поле — живой, не плюшевый, человек. Грязнокровок и предателей всегда убивают без жалости, но Гарри так рисковать нельзя.       Гарри нельзя умирать.       Господи.       Не думай. Не думай. Не думай.       Толчок.       Краем глаза она замечает, как Рон уворачивается от голубой вспышки, сворачивает к канаве.       Толчок.       Нога подгибается, и, не успевая выставить руки, Гермиона падает — грудью в грязь, коленом о булыжник. Лицо врезается в жидкое, холодное месиво — на зубах скрипит песок, а на язык попадает несколько густых капель — отвратительный землистый привкус. Вода заливает ухо. Противные скользкие комья отваливаются от щеки и падают за ворот, когда она пытается встать.       Поборов боль в колене, Гермиона всё-таки поднимается.       От сильного порыва ветра трава качается; молния озаряет небо, но силуэтов нигде не видно. Пальцы крепче сжимают палочку.       Вонь болотной тины бьёт в нос, перемешивается с горечью дыма.       Сбоку слышится шорох, и Гермионой дрожащей рукой направляет палочку, чтобы прицелиться.       — Прячься! Гермиона, прячься! Сейчас же!       Слава Мерлину.       — Гарри!       Колосья царапают руки, когда она раздвигает траву ладонями: травяное море смыкается над головой. Гарри и Рон затаились: оба сидят на корточках в канаве, смотрят на неё исподлобья и ждут. Гермиона бросается к ним и впервые за погоню ощущает облегчение. Ноги теперь промокли насквозь, но плевать. Мальчики живы. Жива и она. У Гарри треснули очки. Щека Рона исчерчена порезами. Её свитер стал бурым от пятен грязи, и губа порвана — так и тянет дотронуться.       Мелочи.       — Ты…       Гермиона качает головой и прижимает палец ко рту. Стараясь дышать тише, они держат палочки наготове и вслушиваются. Дождь усиливается: правда, ей странным образом уже даже не холодно, а подрагивает она больше от напряжения. Сейчас вспышками над их головами — удар за ударом — летят заклятия. Ещё чуть-чуть. Но за очередным разрядом грома следует несколько громких отдалённых хлопков. Что-то обрывается в темноте. Нет, это не гром: слишком ритмичные и последовательные звуки.       Сердце проваливается в живот.       Все вместе они замирают: один удар, чья-то брань вперемешку с криками. Над крышей Норы, как рой тёмных ужей, сбиваются и выкручиваются фигуры.       Лицо Рона каменеет.       Он уже было вскакивает, но Гермиона вцепляется в его руку.       — Стой! А если они не все… — она стискивает его пальцы так, что чувствует суставы. — Что, если они ждут, когда кто-то из нас выбежит?       Гарри кивает:       — Что, если это ловушка, Рон?       — Там моя семья, — грубо обрывает он.       Она вдруг понимает, что вот оно — предел.       Нужно выбрать, с кем она останется.       Но Гарри важнее, да? Если Гарри умрёт, пропадёт и смысл — не только её — смысл всего, за что они борются. Смыслу нельзя умереть. А если Рона убьют, то как жить дальше? Как смотреть на себя по утрам?       Но…       Смысл важнее.       В глазах Рона затаивается обида, когда она отводит свой взгляд.       — Хотите остаться? — его голос звучит остро и слишком спокойно. — Ну, драккл с вами.       Гермиона слабо пытается ухватить его за локоть, но рука лишь цепляется за мокрую ткань рукава и тут же выпускает её из пальцев. Рон срывается на бег, и вместе с ним ускользает возможность выбора. Вслед за ним устремляются чёрные растянутые нити.       Их трое. А он один. Трое на одного.       Ничего хорошего не выйдет.       И снова хихиканье: ржавое, трескучее, вкрадчивое — можно не услышать, если не знать смеющегося, но Гермиона знает. Плечи содрогаются так, будто смех становится ледяным потоком воздуха и бьёт по спинам мощными очередями.       — Милый-милый мальчик! — шёпот разливается по полю, и Гермиона так отчётливо слышит его в ушах, будто он внутри черепа. — Хочешь, чтобы я догнала тебя? Хочешь поиграть, да?       Беллатриса Лестрейндж.       Но где?       Трава гнётся от ветра влево, а потом справа что-то резко сгибается. Чёрт.       Тишину разрезает вопль.       — За ним! — она толкает Гарри в плечо. — Беги за ним!       — Гермиона, нет! — он хмурится, и его голос срывается. — Я не оставлю тебя здесь одну! Не с этой сумасшедшей!       — Быстро!       — Нет!       — Но он там один! — взрывается Гермиона. — Один!       Она отражает первую вспышку щитом, а потом со всей силы отталкивает Гарри от себя.       — Я справлюсь с ней!       Беллатриса хохочет, будто насмехается над её словами.       Гарри лишь на миг задерживает на ней обеспокоенный взгляд, но с севера раздается ещё один крик. Кажется, Рона ранили. Она успевает атаковать Беллу, чтобы дать время Гарри скрыться из поля видимости.

100 м от Норы. Июль. 3:20

      Я не хочу умирать.       Её не убивают только из-за удовольствия: каждый промах — сознательный выбор. Беллатриса играет с ней, чтобы растянуть процесс: Гермиона — блюдо, которым она трапезничает. Режущим заклятием ей отрезает прядь: оно проходит в миллиметре от плеча.       А если всё, что от неё останется, — клок этих спутанных волос?              Тело бьёт дрожь, но она заставляет себя дышать ровнее и уклоняться от заклинаний. Этому чувству не дать названия — оно где-то между животом и грудью. Глубже, чем страх, и сильнее, чем паника. Одна мысль о непростительном — и палочка извивается в руке: она не смогла. Древко словно чужое. Нет, скорее игрушечное, как водный пластмассовый пистолетик.       Не сегодня.       Беллатриса повсюду: дышит за спиной, хохочет сбоку, толкает плечом. Её тень мелькает на краю периферии. Гермиона один на один в поле с женщиной, которая убивала таких, как она, раньше и будет убивать ещё.       Капли тяжелеют на ресницах, заливают глаза; грязь хлюпает под ногами. Тело Гермионы разгорячено от бега, но кожа холодна — дождь вымывает тепло и поглощает лиловое пламя, охватившее Нору.       Я выживу.       — Редукто.       Заклинание вырывает кусок дёрна, вместо того чтобы исполосовать хищное лицо. Комья земли и корни взлетают вверх.       — Драккл!       Смех перемещается в такт молниям: справа, слева — всё ближе.       Что, если Гермиона упадёт через секунду? Её глаза — пустые и безжизненные — будут смотреть в небо, но больше не увидят его.       Когда ухо холодит чужое стылое дыхание, а кожу шеи — влажные пальцы, Гермиона срывается с места прочь. Она даже не понимает, куда бежит: падает в траву, шлёпается грудью о землю и накладывает дезиллюминационные чары.       Грязь прилипает к спине. Мокро и холодно.       На этот раз она плачет по-настоящему, навзрыд. Обхватывает себя руками и давится слёзами.       Что будет, когда Гарри и Рон найдут её здесь? Такой жалкой, такой беспомощной. Ей будет стыдно, если все узнают, что она была в таком состоянии.       — Ох, какая умница, — Гермиона слышит язвительный голос сквозь дождь, стискивает палочку до боли в пальцах и сглатывает горечь от слёз. Чары невидимости слабеют, и ей трудно удерживать их. — Твои мальчишки? Бросили! Ха, они тебя бросили! Один на один с твоей участью! Ничего, моя хорошая, я избавлю тебя от страданий! Дальше ведь будет хуже, моя крошка!       Она сцепляет зубы, пытается удержать заклинание, но чары невидимости тают, и её маскировка растворяется вместе с приближающимся голосом Беллатрисы.       — Ай-ай! Теперь прятки? Как же вы любите играть, деточки! Раз-два-три-четыре-пять! Я иду тебя искать!       Гермиона готовится сорваться с места, но, как только она встаёт на ноги, из колосьев, будто из-под земли, поднимаются два горящих темных глаза. Беллатриса вырастает из её страха, как стервятник, севший на грудь и ожидающий, когда сдастся сердце.       От настырного томного взгляда ведьмы Гермиона чувствует себя тем обугленным деревом, застывшим на опушке. Беллатриса делает шаг вперёд, и вдруг Гермионе возвращается ощущение длительности. Едва-едва она различает цвета — темнота рассеивается. Её пальцы сводит судорогой, но мышцы руки дёргаются.       Взмах палочкой.       Грязь под ногами Беллатрисы вскипает, её щиколотки обхватывают узлы.       — Ах, поганая тварь! — хрипит она, скалясь, и пытается вырваться. — Думаешь, это остановит меня? Не смей бежать, грязнокровка! Я убью тебя, ты не спрячешься!       Гермиона срывается с места — ветер врезается в лицо, но она преодолевает преграду. Ей удаётся отдалиться на пару метров, а потом она слышит яростное:       — Круцио!       Спину пронзает раскалённая игла.       От боли лёгкие внутри скукоживаются. Её кости растут внутрь, разрывают слои эпителия. Мозг пытается втиснуться в горло, а сердце обрастает шипами и катится в пищевод. Ногти протыкают мягкую землю. Гермиона выгибается, корчится. На миг она слышит голоса Рона и Гарри. Потом оглушающий гром. Затем — свой крик, но будто её гортань вырвали, сжали в руке, и она пищит.       Смешки — необузданные, как ржавые пилы.       Хватит.       Пожалуйста.       Всё прекращается.       Тепло-холодно-мокро.       Когда боль ослабевает, до неё доносится запах сырой земли. Острые камешки под пальцами впиваются в кожу. Соль горчит на губах. Гермиона не может заставить себя встать. После пытки её конечности будто разжижаются и срастаются с болотом.       Всё равно, что на грудь давит ботинок.       Всё равно, что из руки выдирают палочку и отбрасывают.       Её окутывают слои ваты: мягко. Гермиона почти забывает, где она, но шершавый влажный язык проводит по её щеке.       Тело дергается, но поздно: подбородок уже сжат холодными пальцами.       Надо бежать. Надо вырваться.       Сделай хоть что-нибудь, дура!       Страх — отдалённый, прибитый разваренной, развороченной плотью.       — Я заставлю тебя смотреть, — нос касается щеки почти ласково, и Беллатриса выдыхает на скулу, проводит губами по ушной раковине. Гермиона отворачивает лицо и морщится от сладкого тяжёлого аромата её волос. — Бедненькие маленькие детки. О да. Они будут выть. Я режу по кусочкам. А ты смотришь, грязнокровка.       Всхлип.       Гермиона видит край порванного свитера, грязь под ногтями, ромашку среди травинок: с лепестка скатывается капля.       Что-то красивое. В мире всегда есть что-то красивое.       — Тише-тише, — мурлычет Беллатриса. — Не плачь, крошка.       Она стискивает запястье Гермионы и через сопротивление прижимает его коленом к земле.       Лёгкое касание. Палочка чертит линию, будто обрисовывает ей метку на предплечье.       Как же противно. Как мерзко.       Слёзы душат.       — Я сказала тебе не плакать, слабачка! — шипит она, дав ей пощёчину. — Будь сильной! А я по жилочке, — хихикает, — по жилочке раздеру тебя!       Щека горит.       — А ну-ка, глаза на меня!       Гермиона зажмуривается.       — Вот, значит, как.       Острые ногти впиваются в кожу, но боль от них не сравнить с той, что была раньше. Ноготь царапает предплечье: сначала точечное жжение, а потом — пожар.       Терпи.       Она брыкается сильнее, но Беллатриса накрывает её корпусом и крепко впечатывает плечи в землю. Ногти входят под кожу, а потом дерут. Раз — её сминает волна агонии. Два — порезы длиннее, а тупая боль дольше.       Нельзя кричать.       Её зрение снова сужается до ромашки, и, пока Беллатриса пытается добраться до кости, она смотрит на цветок.       Лучше умереть, чем закричать.       Из свитера торчит нитка.       Боль притупляется.       Пахнет ржавчиной.       Гермиона не сразу понимает, что на Беллатрису кто-то набросился и утянул назад. Всё ощущается настолько нереальным: зелёные вспышки чередуются, и Гермиона не слышит звуков дуэли. Она долго наблюдает за борьбой, поднявшись на колени. Волшебника откидывает назад от отдачи: кажется, его щит не смог выдержать силу чар.       Хохот Беллатрисы разносится по полю. Его уносит ветер, чтобы обрушить очередным взрывом с неба.       Предплечье нестерпимо жжёт.       Ей надо понять, как защититься. Но палочка где-то в траве, а её сознание истощено для сложных проклятий.       Думай.       Беллатрису шатает ветром: она танцует в такт порывам. Серая завеса ушла: дождь давно накрапывает и скоро, наверное, стихнет.       Гермиона оглядывается на потухшую Нору — дымка на фоне тёмного неба.       И тогда её осеняет.       Пальцы шарят в сумке, перебирают книги, канцелярию, ингредиенты и нащупывают продолговатый тёплый сосуд.       — Грейнджер?       Она поднимает глаза. Справа от места удара к ней, прихрамывая, бежит Кормак Маклагген; вдоль его виска тянется тёмная борозда крови.       — Твоя рука… — его голос дрожит.       Высушить, раздуть и разжечь.       — Дай сюда свою палочку, — Гермиона пересиливает боль в гортани, чтобы произнести это. — Сейчас же!       Кормак разевает рот, а она уже выхватывает древко и накладывает Тергео. Нити воды взлетают в воздух. Дуга палочкой, и Гермиона произносит Импервиус. Банка нетерпеливо дребезжит в ладони.       Беллатриса запрокидывает голову, и в её горле рождается хохот. Молния становится софитом: выхватывает острые высокие скулы, часть тонкой шеи, палочку, тяжёлые влажные смоляные волосы.       — Морсмордре! — пропевает она, взвизгнув.       И из палочки, вскинутой вверх, льётся масляная густая магия — череп собирается из непроницаемой тьмы. Острые клинья зелёного тумана рисуют челюсти и впалые глазницы. Как когда-то на четвёртом курсе, Гермиона сперва задыхается от ужаса, но чем больше смотрит, тем череп отчётливее и ярче.       Вот если бы и у Ордена был такой знак.       Откуда пришло это чувство? Словно Гермиона наблюдает из тени, куда никогда не заходит солнце. И это ужасно, и это отвратительно, но почему же ей не отвести взгляда?       Как ты могла? Боже, как тебе не стыдно? Ты пообещала себе больше никогда не думать об этом, как о допустимой альтернативе. Протеевых чар тебе не хватило, да?       Она концентрируется на боли в предплечье.       Сейчас.       Гермиона швыряет под ноги сорвавшейся с места Беллатрисы банку и раздувает пламя Энгоргио: языки огня тут же превращаются в стену. Между ними встаёт на дыбы стена огня — безумные глаза ведьмы сливаются с пламенем, и она исчезает.       Вместе с Кормаком они пятятся, а потом слева у кромки завесы Гермиона замечает движение. В жарком мареве вырастает тёмный силуэт: высокая жилистая фигура с поднятой палочкой. Стойка неловкая, не полевая, а учебная — такая, какую она сама принимала несколько раз в Выручай-комнате. Хотя лица не видно и через прорези маски не разглядеть глаз, но колючий взгляд направлен на неё. Лицо скрывает железный череп маски. Капюшон и полы дорогой, лоснящейся мантии слишком чистые для того, кто только что участвовал в драке.       В любом случае она не будет поднимать палочку первой. Плащ Пожирателя колышется. Запястье дрожит, будто не только её терзают сомнения.       Надев маску, можно отгородиться от себя, но следов не убрать. Колдует всегда чья-то рука.       Правда, между намерением убить и убийством всегда есть пропасть. Широкая ли? У таких, как она, пока не хватает сил для рывка, чтобы проверить.       Может, это осадок от первого перенесённого Круцио? Ей уже всё равно — убьёт и убьёт.       Пожиратель смотрит и смотрит, но почему-то так и не прыгает.