Союзники

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Нора. Июль. 4:40

      Когда Гермиона впервые видит Нору, строение кажется нелепым, но удивительным: собранное наугад из кусочков других зданий и всё же каким-то образом не распадающееся на части. В какой-то момент она позволила себе поверить, что в стенах этого дома не существует угрозы: они все делали вид, что это лето такое же, как и предыдущее. Что Артур не накладывает защитные чары каждое утро, а Молли не наседает на них с комендантским часом. Что Рон будет вечно насвистывать песенки, Гарри — задумчиво смотреть вдаль, а она — листать книгу. Они будут счастливо валяться в тени знойными днями и ни о чем не думать, кроме того, какое у них будет в следующем году расписание.       Рон.       Она вспоминает его взгляд на поле — кажется, в тот момент в его глазах было то, что никто из них не мог выразить. Раньше Гермиона никогда не видела, как умирают люди, и она точно знает, что и Рону не приходилось сталкиваться с подобным.       Ему должно быть очень страшно сейчас. Если он вообще выжил…       Конечно, выжил! Почему же одна мысль об этом не вызывает ужаса?       Ей же не всё равно.       Не может быть.       Вокруг неё плотная завеса огня, через которую не прорваться внутрь.       Пока Кормак подпрыгивал от мандража после дуэли, Гермиона слышала его голос где-то издалека.       Слава Мерлину, он отстал.       Она, конечно, благодарна: он помог найти её палочку. Но его восторг после «победы» над Беллатрисой заставляет думать, что самомнение однокурсника только распухло от того, что он защитил её.       Глупый, самодовольный остолоп.       Гермиона хмыкает: интересно, он всё ещё запинается на каждом слове после увиденного или уже способен сложить мысль в полное предложение. Странно, что он вообще захотел вступить в Орден. Говорил, что отец «выбрал сторону» и отправил сына в тыл — посмотреть, как идут дела. Как будто военные действия — спектакль, а не бойня. Желание отомстить в его фразах было изысканным, даже театральным, и оттого особенно мерзким.       В окне что-то движется, и Гермиона напрягается всем телом. Она видит рыжую макушку и выдыхает: кто-то из Уизли разбирает завалы.       От порыва ветра щиплет глаза.       Вдох, и лёгкие наполняются удушливым едким чадом. А когда-то прямо отсюда Гермиона могла угадать, что именно Молли приготовила на ужин: пирог или жаркое. Больше всего Гермиона любила пирог, а сейчас от запаха еды почему-то подташнивает.       Из проёма вылетают обрывки разноцветной ткани: то ли заштопанные одеяла с верхних этажей, то ли любимые занавески Молли с кухни. Лоскуты кружатся в воздухе, прежде чем осесть в луже. Вода пропитывает ткань, и витиеватые узоры превращаются в грязные пятна.       Лестница, ведущая к крыльцу, разломана. Когда-то по обугленным перилам катались близнецы, устраивая гонки на мётлах. Сейчас на почерневших обломках распорот свитер. Его рукав провисает клочьями, видна лишь одна буква — «Б».              Издали здание напоминает перевёрнутый обугленный обрывок конечности без двух пальцев. Черепица повсюду — хрустит под ногами, как скорлупа. Хрупкие верхние этажи не выдержали и обвалились: склеивающая их магия разрушилась под напором проклятий. Гермионе приходится перебираться через груду обломков, чтобы добраться до входа. По камням фундамента расползаются трещины. Дверь сорвана с петель и вышвырнута в сад: её край виден за вывороченным клубнем спутанных корней поваленного молодого дерева. Резкая вспышка колдокамеры слепит, и в голове проносится десяток защитных заклятий. Гермиона отскакивает от порога, вытаскивает палочку из кармана, а потом видит невысокую фигуру в мантии и замирает.       Свои.       — Убери камеру, Деннис! — здоровая рука закрывает лицо. — Зачем ты снял меня?       — Если я уберу… — взъерошенный Криви выглядывает из-за затвора и обеспокоенно смотрит на её предплечье, — этого… — его юное лицо омрачает горькая усмешка, и оттого черты становятся обманчиво взрослыми, — этого будто бы не было, — он протирает объектив рукавом свитера. — Тебе не больно, Гермиона?       До этого момента она даже не замечала, что её рука исцарапана.       Она отводит разодранную руку за спину, сжимает зубы от жжения.       Горло всё ещё щиплет от гари.       Гермиона морщится, но заставляет себя выдавить улыбку:       — Давно ты тут?       — На наш дом напали, — Деннис теребит ремешок от камеры. — Мама… Они… — его голос колеблется, и он замолкает, прежде чем спрятать взгляд. — Они не успели воспользоваться портключом.       Что-то надо сказать, но язык распух, не ворочается во рту.       — Я… Мне жаль.       Деннис быстро оживает, втискивает в руку ещё тёплый кадр: на колдографии испуганная незнакомая девушка в разорванном буром свитере пятится назад — в глазах застывает ужас, волосы торчат в разные стороны, а на предплечье запекается и чернеет кровь.       Её пальцы за спиной вдруг липкие, а потом сухие, как наждачка.       — На память.       Нельзя снова смотреть на снимок: слишком пугает собственный взгляд.       — Пусть будет, — она убирает фото в карман. — А ты… Ты сам как? Говорил с кем-нибудь про родителей?       — Я решил, что буду фотографировать всё, что происходит, — он шмыгает носом. — Как брат.       — Но…       — Я хочу фиксировать всё, чтобы ничего не забыть, — он отходит и наводит камеру за её спину: щёлкает затвор, и новая вспышка отпечатывается на фасаде Норы. — Ещё три кадра. Надо бы найти Грюма, а то самое важное упущу.       — Не уходи далеко, ладно?       Деннис крутит колесо камеры, но не отвечает. Кажется, не слышит её или же слышит, просто нарочно игнорирует слова. Крик разрывает молчание: они оба вздрагивают и поворачивают головы к источнику звука.       Мерлин, пожалуйста, только не мальчики.

Нора. Июль. 4:55

      Когда она представляла войну, чаще всего думала о лесе: в сказках самое страшное случается именно там. Но здесь — огромное, открытое, беззащитное поле — негде спрятаться.       Живые на нём всегда движутся.       Там, в поле, Рон раскачивается с пятки на носок, не в силах отвести взгляда от брата. Над ними нависают серые тучи, но солнце не торопится появиться на горизонте и согреть их. Молли умоляет Билла открыть глаза, пока её голос не садится до хрипа. Артур плачет громко и беспомощно, как ребёнок.       Щёлкает вспышка, но никто не оборачивается к Деннису.       Никто не одёргивает его.       Она смотрит на них сверху, словно на старый снимок.       Их пальцы сцеплены намертво. Грудью Билл прикрывает тело Флёр: он стал щитом для любимой женщины.       Настолько близко.       Гермиона закрывает глаза, но посмертные маски тут же всплывают в памяти.       В их глазах зияет разрыв, из которого во все стороны разливается холодный, бескрайний ужас.       Её пальцы леденеют.       Лица Билла и Флёр хранят куда большее, чем морщины, шрамы или цвет радужки. Перед ней вроде люди, а вроде и оболочки — книги без текста.       Так ведь говорят: «Смерть похожа на сон».       На тишину, на покой.       Но Билл и Флёр не спят. Они не ждут пробуждения. Их тела лежат, и в любую секунду Флёр должна заговорить об экзаменах для академии в Париже, а Билл позвать Рона ловить рыбу у пруда.       Обман?       Ещё вчера они целовались на заднем дворе, и Гермиона завидовала их теплу и лёгкости. Билл поднимал Флёр на руки, и та звонко смеялась. Кажется, будто ничто и никогда не прервёт этот звук. Теперь же никто больше не услышит её смех. Они оба будут хранить молчание, а ей придётся гадать, верно ли она запомнила их голоса.       Гермиона второй раз за несколько часов соприкасается со смертью напрямую.       Тянет в солнечном сплетении: на их месте могли оказаться Гарри и Рон.       Слава Мерлину, мальчики выжили.       Радость, тяжёлая и болезненная, приходит вместе с чувством вины, а потом её обжигает стыд. Как будто она не имеет права испытывать облегчение.       Билл и Флёр умирают, держась за руки и сражаясь друг за друга. Почему-то они так и не обретают бессмертия, а навсегда теряют друг друга. Разве великая исцеляющая всё на своём пути сила не должна была спасти их? Почему именно их? Почему?..       Додумывать страшно.       Получается, и любовь тоже в каком-то смысле обман. Нет, так думать нельзя. Любовь должна что-то значить. Обязательно. Это случайность. Нелепая, жестокая, мелкая случайность.       Хотя она ведь не верит в случайности. Гермиона никогда им не верила. Часто она замечает логику в цепочках рун куда раньше других. Почему же мир нельзя взять и уложить в единую формулу? Почему смерть никак не подчиняется логике?

Нора. Июль. 5:58

      Их ошибка была в том, что на несколько дней все они позволили себе забыться в нормальности.       Пожиратели смерти, скорее всего, напали не просто так. Их атаки слишком скоординированные для тех, кто ничего не планирует. Возможно, это первый шаг, чтобы показать: спокойных и мирных дней Ордену ждать не стоит. Если бы Гермиона планировала миссии, она бы сделала то же самое: начала бы с самых уязвимых точек врага, чтобы выбить опору.       С их семей.       Желудок сжимается от этой мысли.       Пальцы трут лоб, и Гермиона выдыхает.       Мама и папа на другом континенте: никто не достанет их.       Никто не будет пересекать океан ради парочки никчёмных маглов.       В гостиную входят люди: двое взрослых незнакомых ей авроров в боевых, а не офисных мантиях. Непривычно. Столько новых лиц: людей слишком много, и их присутствие давит на нервы. Будто она находится на собрании перед сражением, а не в неприкосновенном уютном доме.       В кресле справа от неё Луна Лавгуд вертит в пальцах спицы, но Корнелиуса нигде не видно; в углу Кэти Белл тихо разговаривает с отцом и матерью, а за столом Тонкс разводит руки перед взбешённым Грюмом, пытаясь усмирить его. Ремус неотрывно смотрит в окно. Со школы Гермиона заметила, что он часто надолго выпадает из мира: в этот раз, правда, в его взгляде нет рассеянности — только острая горечь. На улице медленно светлеет, и их усталые лица больше не отражаются в уцелевшем стекле.       Все Уизли куда-то пропали — догадаться нетрудно. Горько, что, скорее всего, на похороны Билла и Флёр отвели всего несколько часов.       Тёмное пятно крови расползается по повязке. Гарри молча стягивает виток: мазь на основе экстракта бадьяна жжёт, ткань морщит кожу. Царапины слишком глубокие — если Гермиона не попадёт к профессиональному целителю, то, скорее всего, останутся рубцы.       Да какая разница. Останутся и останутся. Она никогда не была обеспокоена красотой, чтобы волноваться о таком.       За этот час они с Гарри не обмениваются ни словом. Он даже не пытается спрашивать, откуда у неё рана, а Гермиона не видит смысла объяснять. Ведь они оба думают об одном — о двух влюблённых, упокоенных среди колосьев.       Слышатся смешки, и Гарри, наконец, прекращает бинтовать ей руку. Стрелки на треснувших часах дёргаются и медленно передвигаются: Фред и Джордж остаются в смертельной опасности, тогда как остальные члены семьи переместились на деления «дома» и «в пути».       Грюм никогда не расталкивает людей: они обтекают его, как мыс. Гермиона втягивает воздух, и сердце гулко бьётся в груди. Кормак захлёбывается смехом, когда Грюм оттаскивает его от сестрёнок Патил.       — А ну-ка, сядь!       В кресле Кормак втягивает голову в плечи, когда Грюм бьёт тростью об пол.       — Молчать!       Гул сразу же стихает. Разговоры переходят в перешёптывания, прежде чем окончательно затихнуть.       — Думаете, что война где-то там? — из его рта брызжет слюна. — Что это в первый и последний раз?       Гермиона слышит звук собственного сердца, которое только усугубляет стылое ощущение в животе.       — Очнитесь! — голос грохочет в гостиной, почти как гром часами ранее. — Кто не готов к бою — обуза. Решайте, где ваше место: в тылу, лазарете или в ряду боевых магов. Может, уже завтра вам придётся отправиться на первую миссию, и я не позволю никому остаться в стороне! Все должны участвовать.       Да, Грюм прав, но разве они не должны дождаться достойного повода?       Когда Грюм разговаривает, никто и никогда не перебивает его — все перед ним стушёвываются, даже она. Но сегодня в его словах есть что-то твёрдое, чересчур решительное. Она гадает, что могло измениться за две недели: в последний раз она его видела с Ремусом под дождём на улице. Почему-то он даже не остался на чай.       Страх и раздражение перемешиваются и давят изнутри огромным плотным комком. Дыхание сбивается, и Гермиона хочет спросить. Плевать на правила, на субординацию. Все в этой гостиной заслуживают право знать, во что их втягивают.       — Но профессор… — её голос срывается, и она ненавидит, как тонко он звучит в образовавшейся тишине.       Шеи поворачиваются в её сторону, но Гермиона не позволяет себе запнуться.       — Министр так и не прислал нам патронус, — её влажные ладони леденеют. — Мы даже не знаем, что происходит. Может, это случайное нападение? Самодурство?       Грюм складывает грубые руки на трость, и Гермиона ждёт, когда он ударит ею, но вместо этого Аластор лишь качает головой.       — Министерство Магии падёт. Через месяц их с нами уже не будет.       — Откуда… — Гермиона выпрямляет спину, стараясь выглядеть больше и выше, чем она есть, но её голос дрожит. — Откуда вы знаете?       — Я не обязан перед вами отчитываться, мисс Грейнджер! — рявкает Грюм, отчего Гермиона сжимается и впечатывается спиной в стул. — Поттер остаётся под нашей защитой вместе с семьёй и близкими в эту ночь. — его глаз вращается, словно он сканирует помещение. — Все остальные должны эвакуироваться на Гриммо. Тревога поднята, и все наши союзники сейчас готовят штабы для ухода в подполье.

Нора, комната Рона. Июль. 8:20

      С люстры свисает бордовый шарф: Рон зачем-то повесил его туда, но Гермиона никогда не спрашивала причину.       В голове всплывают то лица Билла и Флёр, то глаза Рона, полные ужаса, то смех Беллатрисы.       У неё скручивает живот, когда она вспоминает, как ощущается её дыхание на щеке.       Гермиона сглатывает.       Царапины на руке саднят, но гораздо слабее, чем час назад.       В комнате Рона до сих пор пахнет мятой, затхлостью и ветхими книгами. Если закрыть глаза, можно на миг представить вчерашний день: она сидит на полу и читает им лекции о побочных эффектах чар.       Фигура королевы упала: на верхней части пешки виднеется руна солнца, которую Гермиона вывела палочкой на удачу. Не то чтобы это когда-нибудь помогало, но Рон часто выигрывал.       Думать о чувствах невыносимо, поэтому она будет думать о рунах.       Гермиона любила руны: они были понятнее, чем остальные вещи. По крайней мере сейчас она точно могла сказать, как взаимодействовали формулы Редукто и Протего, но вот объяснить, как ощущала себя после нападения на поле, вряд ли.       Тяжёлая рука Гарри придавливает ей волосы. В душе она десять минут вычёсывала из колтунов ветки и листья. В какой-то момент Гермиона попыталась применить магию, но грязь засохла и была слишком плотной.       Гарри сопит ей в плечо, и тогда она замечает, что Рон тоже не спит: глядит, как и она, в потолок, будто этот шарф — достойное объяснение произошедшего. Она вдруг понимает, что не может сказать ни слова поддержки, хотя раньше сделала бы это сразу же.       Зато у Рона хотя бы согрелись ноги.       Язык увлажняет пересохшие губы, и Гермиона шепчет:       — Если ты не поспишь, у тебя снизится выносливость при чарах.       — Я… — он вздыхает. — Всё вроде закончилось, а у меня тело дрожит.       Слова застревают в горле. Она вдруг вспоминает, что на том проклятом поле не выбрала его. Осталась с Гарри, пока Рон был вынужден сражаться один. От этого больно колет в сердце, но спросить напрямую страшно.       Друг вдруг тихо добавляет:       — Кто-то умер из-за меня.       — Один из них убил Билла и Флёр, Рон, — отрезает Гермиона.       — Я… — Рон бледнеет. — Нет, так нельзя.       Нельзя.       А как же тогда? Хотя, наверное, он всё-таки прав. Нельзя быть такими, как они.       — Убийство зависит в первую очередь от намерения, — Гермиона выпутывается из-под руки Гарри, садится на кровати, и её голос звучит неожиданно твёрдо. — У тебя его не было.       Ресницы Гарри дрожат. Кадык Рона движется, когда он сглатывает.       — Ты видела, как легко он это сделал, Гермиона?       — Да.       С окна на лицо перескакивает несколько красных пятен, и Гермиона жмурится от опаляющего сетчатку света.       — И.?              Под веками друг на друга бросаются зелёные вспышки, схожие с шаровыми молниями.              — Думаю, Гарри пытался защитить нас.       — Да, — заторможенно произносит Рон. — По-другому было нельзя.       Она затаивает дыхание, а потом быстро открывает глаза. Так ярко и холодно.              — Билл как будто до сих пор спит в другой комнате, — голос Рона ломается. — Ещё час, и он ворвётся будить меня.       Гермиона сжимает кулаки, когда вспоминает, как горели лёгкие от погони. Вспышка за вспышкой.       Убийцы.       — Гермиона?       — Прости, я задумалась.

Нора. Июль. 08:30

      Солнце почти стирает следы черепа, но Гермиона до сих пор может разглядеть зеленоватую дымку в обрывках облаков. Она натягивает рукава свитера до костяшек. Шнурки болтаются вокруг щиколоток: нет ни времени, ни смысла завязывать их — так хочется побыстрее вдохнуть воздух раннего утра. Может быть, тогда это странное чувство, сдавливающее грудь, отпустит её.       Она больше не может находиться в комнате с мальчиками. Не знает, почему, но как будто внутри нечем дышать. Слова Рона снова и снова звучат в голове, когда она пытается заснуть. Почему-то он винит себя, хотя даже не применил Непростительное.       Солнце теперь светит непреклонно: выжигает стебли травы, освещает каждую лужицу, греет лицо. По спине бегут мурашки. Сухой, холодный ветер отбрасывает кудри назад, и Гермиона вдыхает: воздух ледяной, но не зловещий, а затхлый — как в комнате, где хранят вещи умершего.       Она ожидала облегчения, но грудь сдавливает сильнее.       Тени у крыльца меняют форму, и взгляд Гермионы следует за ними. В глаза бросаются чёрные крылья, плотные, прожиленные сетью пульсирующих сосудов, и костлявая, вытянутая шея. Существо смотрит на неё так, будто тоже видит впервые. Его правильные, почти геометрические линии пугают: солнце заставляет тёмную замшевую кожу блестеть и делает худое тело ещё резче. Гермиона хочет протянуть руку, но тут же одёргивает её.       Глаза фестрала похожи на запотевшие зеркала.       Ничто в этом существе не тревожит её: ни мрак, пульсирующий под прозрачной натянутой кожей, ни уродство. В фестрале есть ясность — прозрачная и холодная, и Гермиона узнаёт её в себе.       — Красивые, правда? — слышится за спиной знакомый голос. — На, малыш.       К копытам падает кровоточащий кусок мяса.       — Спасибо, что подвёз меня.       Существо ластится к её ладони — Луна Лавгуд смеётся тихо, будто боится спугнуть его. Солнце золотит её волосы, окружая их мягким венцом. Её ступни перепачканы в бурой земле. Колет в боку, когда Гермиона наблюдает, как легко она касается хребта чудовища. Оба они выглядят, как странники из потусторостороннего, невесомого мира.       — Где твои ботинки?       — Забыла надеть, — говорит Луна так, будто это сущий пустяк. — Земля ещё тёплая.       От лёгкого движения палочки розовеют щёки: Гермиона накладывает согревающие чары. Молча они наблюдают, как животное жадно глотает мясо.       — Они вправду страшные, — выдавливает Гермиона, чтобы хоть как-то нарушить тишину. — Столько о них читала, но они всё равно оказались даже хуже описаний.       — Они не страшные, — Луна гладит фестрала по костлявой шее. — Они просто честные. А мы… не всегда. Только люди знают, что умрут, но ведут себя так, будто это всегда происходит с кем-то другим.       — Значит, они наш худший кошмар?       — Нет, они — как свидетели, — Луна обращает к ней взгляд чистых и ясных глаз. — Мы не любим на них смотреть не потому, что боимся, а потому, что не можем выдержать правду.       Лицо у Луны всегда было странное: в чертах много неясного — смотришь, но не понимаешь, что думать и что говорить. И сейчас Гермиона не может придумать, как же ответить правильно.       — Я бы не хотела их видеть, — она разрывает зрительный контакт, ощутив жжение в горле. — И хотела бы забыть то, что сегодня видела.       — Иногда кажется, что мы сами выбираем, что помнить, — взгляд Луны скользит вдаль, за горизонт. — Но, может, наоборот, — память выбирает нас? — она делает короткую паузу, словно борется с сомнениями. Её детское лицо омрачается. — Пожиратели Смерти тоже видят фестралов.       — Ни у тебя, ни у меня нет ничего общего с ними, — говорит Гермиона, и, когда пальцы сжимаются в кулак, по коже скользит пот. — Не должно быть.       — Может быть. Но они тоже помнят. У них своя правда, а у нас своя, но… — она выдыхает, убрав руку за спину. — Только память связывает нас всех, даже если мы ненавидим друг друга.       — Я не хочу знать их правду, Луна.       — И не нужно, — опять чувствуется эта странная полуулыбка в её словах. — Достаточно помнить, что за любой правдой скрывается человек. Они забыли об этом и стали теми, кем стали.       Фигура около линии огня: человек за маской опустил палочку, и искры опалили воздух между ними.       Кто же был тот человек?       — Билл и Флёр не должны были умереть, — в горле першит. — Никто не должен был.       — Почему волшебники так боятся памяти? — Луна прикрывает глаза, и от порыва ветра она чуть пошатывается. — Думают, что она должна утешать.       — Да какая к черту память, Луна! — срывается Гермиона. — Война началась, и сейчас всем не до памяти.       Луна пожимает плечами, скрещивает руки на груди. Голос у неё становится глухим.       — Память говорит с нами, даже когда мы не хотим слушать.       Гермиона раздражённо смотрит на неё, потом усталость заставляет её вздохнуть и перевести тему.       — Ты добралась сюда на нём?       — Да.       — А мистер Лавгуд?       — Он бы ни за что не отпустил меня.       Ей хотя бы не пришлось стирать память Ксенофилиусу. Нельзя думать об этом сейчас.       Фестрал издаёт тихое урчание, обходя их кругом. Вслед за ним щеки Гермионы будто бы касается холодная рука.       — Посмотри, как красиво, Гермиона.       — Ты про что? — взгляд снова выхватывает линии черепа в облаках. — Ужасное зрелище.       — Прекрасный рассвет.       — Пожиратели украли этот рассвет у нас.       — Наше солнце украли?       — Конечно, наше.       — Разве солнце можно украсть, Гермиона? Твоё солнце, моё и их — одно.       — Они не достойны ни лучика его тепла, Луна.       Плотные чёрные крылья взмывают вверх: лучи растворяются в их прозрачной дымке, но его мутный силуэт всё ещё возможно разглядеть за тонкой мембраной.       — Наверное, ты права, — шёпот Луны уносит ветер, и свет, просвечивающий сквозь перепонки крыльев, становится ярче. — Но, знаешь, тьма тоже хрупкая, если её осветить.       Фестрал взмахивает крылом, чтобы впустить солнце обратно. Оно бьёт в глаза. В это мгновение Гермиона видит всех: Денниса с камерой, смеющихся Гарри и Рона, Молли у плиты. Разъярённую Беллатрису, хохочущую за стеной огня. Застывших в объятиях Билла и Флёр. Своих родителей на берегу океана, а среди высокой травы — Пожирателя с опущенной палочкой. Завтра можно начать забывать, но пока у памяти Гермионы нет исключений.       Нельзя.       Никогда нельзя отводить глаза.