Союзники

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Штаб-квартира Ордена Феникса, площадь Гриммо. Август. 8:00

      Едва слышный шёпот тянется из глубины коридора. Гермиона шевелит пальцами ног, когда останавливается в гнетущей тишине.        Ага, третий слева.       — Опять ты, поганая грязнокровка! Слушай меня, ты — проклятие этого дома. Думаешь, что сможешь избавиться от меня, как от других? Я уже…       — Силенцио.       Который раз.       — Скоро будешь причитать в другом месте.       Гермиона ждёт ещё несколько секунд, чтобы удостовериться, что все портреты спят. Нога опускается на ступень лестницы, и дерево страдальчески скрипит от её шага. Казалось, они продали всех потенциально опасных обитателей портретов спекулянтам. Изначально Гермиона сомневалась: кому вообще нужны сварливые остатки обрюзгшей чистокровной аристократии? Но Дора убедила её, что с них можно выручить деньги. Чистка и полировка рам были мучением, так как Кикимер отказался участвовать в этом варварском занятии. Гермиона давно не плачет из-за издевательств, но в тот день её запас прочности иссяк. Она разрыдалась у Рона на плече прямо в коридоре, когда они закончили.       Последнюю неделю её мучает бессонница. Кикимер, подметая пол, зло ворчит, когда видит её на кухне за книгой после полуночи. Через несколько дней Гарри всё-таки делает ему выговор. Теперь старый эльф лишь смиренно сверлит её испепеляющим взглядом во время ночной уборки. Иногда ей кажется, что Кикимер заслуживает свободы. Но Гарри, похоже, не думает об этом или не хочет думать. Много эльфов приходит с волшебниками, и Гермиона гадает, какой мог быть мотив у этих существ, непричастных к противостоянию магов.       На их месте она бы не ввязывалась.       Возвращаясь в комнату, она неизменно останавливается у заплесневелого гобелена и задерживает взгляд лишь на одном потрете. Её мучают одни и те же мысли. Смотрящие на неё тёмные глаза слишком круглые и большие, а линия век неестественно мягкая; подбородок, перетекающий в сердцевидное лицо; румянец застыл на щёках — эта молодая испуганная девушка не имеет ничего общего с Беллатрисой. Постепенно очертания расплываются в мутное пятно, похожее на выжженный участок по соседству.       Люди редко превращаются в монстров по щелчку. Или всё-таки? Как же оно там бывает? Где тот неправильный поворот?       Она несколько раз моргает.       Рядом с Беллатрисой — молодая Нарцисса Малфой высоко поднимает подбородок и одаривает её взглядом ледяных глаз. Женщина, которую она бы вряд ли могла назвать чудовищем, всё же заняла сторону врага. Её муж, с другой стороны, точно был болотным кельпи — скользким неуловимым хищником. В случае Люциуса сложно было ожидать другого. А их сын жутко раздражал тем, что, по информации перебежчиков, хвастался своей меткой. Как будто он мог вырасти из хнычущего заводилы в настоящего бойца. Более вероятно, что он бы сбежал при первом столкновении сторон.       Впрочем, у каждого были свои причины занять ту или иную сторону. У гражданских есть семья, у авроров Ордена — долг, у Пожирателей — страх. У торгашей, поставляющих им припасы, — нажива, а у Кормака — военная мантия с орденами. Она знала, что именно гонит Рона на поле боя, и ради чего был здесь Гарри. А вот про себя не могла сказать ничего.       Единственное, в чём Гермиона была уверена: она должна здесь быть.       Может быть, её цель — победа?       Помощь? Хотя как можно помочь, когда надо сражаться?       Эта мысль стала новой для неё. Впервые Гермиона задумалась о том, как бы хотела помогать.       Больше всего Гермиона мечтает о первой миссии.       Она пытается напроситься, но Ремус грубо отказывает. Молли же быстро переводит тему на что-то бытовое и ужасается её резкой потере веса. Дора лишь мягко улыбается и просит налить ещё кофе. Грюма она никогда не может застать: его тяжёлые шаги разносятся по первому этажу после отбоя.       Что-то планируется, но их не посвящают. Ходят слухи, что в Йорке пропала целая улица, а в Эдинбурге муниципалитет магов полностью ушёл в отставку из-за конфликта с торговой гильдией. Джинни упоминает, что Малфои скупили несколько производств по всей Англии, и Гермиона сразу же хочет высказаться о подпольных лабораториях, но тут же прикусывает язык. Ей нравится разговаривать с Ремусом о боевой тактике, но не с Джинни и сёстрами Патил о сплетнях, вычитанных в Пророке.       Рон отмахивается от обсуждения новостей, а Гарри слишком занят своими мыслями.       Только Луна Лавгуд с увлечением слушает её, хотя к пятой минуте диалога ей надоедают её восторженные, но бездумные кивки.       Некоторых прибывших магов сразу перенаправляют в штаб-квартиру в Манчестере, и Гермиона пытается понять, по какому признаку распределяют группы. Ей кажется, что всего штаб-квартир около тридцати. Тогда сопротивление не так многочисленно, но что-то подсказывает, что всё не так просто.       Гермиона выпрашивает у Доры хоть что-то, чтобы только не сидеть без дела. Та даёт задание придумать опознавательные знаки для отрядов.       Гермиона равняется на неё: кажется, что Тонкс — единственный взрослый, который ставит её хоть во что-то. Нимфадора часто заходит на кухню, убирает неровно остриженные волосы за уши и спрашивает её о прочитанной книге. Будто ей вправду есть дело, что Гермиона ела на обед и что узнала за этот день. Иногда её лицо спокойно, как раньше, а иногда пустое, и в такие вечера Гермионе приходится дважды повторять сказанное.       Молли называет их «дети мои», когда готовит ужин, а Тонкс — «бойцы».       Вряд ли Гермиона могла бы назвать себя бойцом. Больше всего ей хотелось бы увидеть родителей или сидеть на парах по нумерологии. В этом году Хогвартс открывается на месяц позже из-за отсутствия преподавателей. Большинство профессоров она мельком видела на собраниях в гостиной. Всех, кроме Минервы. Говорят, она где-то на севере: помогает семьям переправляться через границу.       Числа в нумерологии были всегда однозначные, а вот люди — нет.       Если бы здесь была профессор Макгонаггал, она бы расставила всё по полочкам. Убедила бы её, что храбрость не мешает страху, а лишь усиливает его. Или бы сказала что-то ещё разумное, но успокаивающее. Что-то, до чего Гермиона никак не могла додуматься сама.       Она чувствует себя потерянной в этом доме.       Лица на гобелене неотрывно следят за ней, и на миг Гермиона ловит себя на мысли, что могла бы выжечь их одним словом. Желание настолько сильное, что каждый раз, спускаясь вниз, ей приходится разжимать стиснутые челюсти, а заодно и пальцы на палочке.       Убийцы.       Порой после таких вспышек гнева ей тяжело смотреть друзьям в глаза. Будто нескольких секунд наедине с чистокровными Блэками достаточно, чтобы она стала кем-то чужим.       Лучи тусклого света пробиваются сквозь грязную оконную раму и озаряют кухню. Первое, что она видит, — большие розовые ступни на подушке. Как же раздражает, что ей не удаётся спать так же крепко, как Невиллу, храпящему на всю гостиную с банкой земли в тонких руках.       Воздух едва заметно колеблется за спиной. Густую тишину разрезают шаги.       Боль дерёт предплечье. Чтобы унять жжение, Гермиона прижимает ладонь к повязке.       Влажно.       Мерзко.       — Я думал, что найду тебя в спальне девочек, — ей не надо оборачиваться, чтобы узнать знакомый голос.       Рука сама прячет палочку в карман мантии.       Вместо ответа Гермиона вспоминает губы Беллатрисы: как мягкие уголки изгибаются и превращаются в холодный жестокий оскал — шрам, нашитый на аккуратное красивое лицо.       За дверью на втором этаже слышатся стоны. Мерлин, неужели снова Маклагген?       Тяжёлый вздох Гарри царапает слух, и Гермиона скрепляет руки в замок за спиной.       — Похоже, кто-то не спал всю ночь, — кривится Гарри. — Я так точно.       — Тебе дать зелье? У меня осталось.       — Я всё ещё скучаю по нему, — слова Гарри совпадают с хрустом его пальцев. Его взгляд скользит по месту, где когда-то был портрет Сириуса. — Я не хочу, чтобы из-за меня…       Он сжимает губы. Друг отворачивает голову от гобелена, чтобы встать лицом к ней — его ясные глаза мерцают в приглушённом сером свете.       Во рту сухо. Она глотает воздух, но становится только хуже.       Половицы стонут, когда она переступает с ноги на ногу. Через секунду Гермиона поспешно спрашивает:       — Грюм… он тебе говорил вчера что-нибудь о планах на следующий месяц?       Гарри криво усмехается так, будто пытается скрыть злость. Он вздыхает, прежде чем произнести:       — Ждать.       Его пальцы находят шрам, ворошат чёлку.       — Зачем он вообще позвал тебя без нас?       Он долго не отвечает.       — Мне придётся уйти, Гермиона.       На стёклах очков видны отпечатки пальцев.       — Рон не сможет бросить всё и уйти вместе с тобой, — Гермиона качает головой. — Не сейчас.       — А ты? — он заминается. — Хотела бы остаться?       Она зажмуривается и чувствует, как сжимается от страха гортань. Голос дрожит, когда Гермиона выдавливает:       — Я не брошу его.       Не снова.       Раздраженный вздох.       — Им лишь бы держать меня здесь. Я… — он запинается. — Я будто пленник. Грёбаный Грюм. — Гарри пинает стену ботинком. — Взаперти мы бесполезны.       Она инстинктивно выпрямляет спину.       — Гарри, перестань вести себя так, будто всё держится на тебе… — в груди жжёт. — Это не твоя личная война, ясно? Не один ты… Мы все чувствуем это.       Его брови сходятся у переносицы.       Гермиона закусывает губу: тупая боль в предплечье снова даёт о себе знать.       — Меня бесит, что все молчат, — голос Гарри хрипнет. — Мы не дети.       Пальцы рефлекторно сжимают палочку, и она распахивает глаза.       — Грюм отличный стратег, — губы чуть дёргаются, и Гермиона обрывает полуулыбку. — Он знает, что делает, Гарри. На его месте я бы тоже использовала нас как ресурс.       Похоже, он потерян. После недолгой паузы Гарри сглатывает и, запнувшись, просит:       — Не говори так.       Гермиона опускает взгляд, уставившись в пол. Из груди к щекам поднимается жар: то ли стыд, то ли злость.       — А разве нет?       — Мы не ресурс друг для друга.       — У Ордена нет других бойцов, — она повторяет с нажимом. — А мы не дети. У нас всех есть палочки. Мы потенциальные…       — Вот именно! У Ордена нет других бойцов, и поэтому каждый из нас важен, — Гарри разделяет слова. — Я не допущу, чтобы кто-то умирал, пока я отсиживаюсь в безопасности.       У Гермионы стягивает узлом живот. Гарри продолжает:       — Я должен сражаться.       — Ты не должен, — она вздыхает. — Не ты.              — Ну, а кто тогда? — друг взрывается. — Ты? Рон? Это всё из-за меня. Это за мной он охотится! Я… Билл и Флёр — они погибли из-за меня.       — Хватит! — отрезает Гермиона. — Ты важен. Понимаешь? Мне важен.       Она переходит на шёпот:       — Всем нам.       Неожиданно голос Гарри становится твёрдым. Когда он делает шаг ближе, половицы проседают под его весом.       — Я всего лишь пытаюсь вас защитить.       — Помни, что мы команда, Гарри, — Гермиона делает медленный вдох, чтобы придать голосу уверенности. — Мы справимся вместе.       — Я…       — Мы, а не я. Я не позволю тебе остаться одному, — она поворачивает к нему лицо и пронизывает взглядом. — Не торопись. Умоляю тебя, не принимай поспешных решений.       — Не позволишь? — он смято усмехается.       — Да, — взгляд снова скользит к портрету Беллатрисы, и жёлтые белки её больших глаз пугают. — Никаких героических смертей, Гарри, слышишь? Никакого самопожертвования. Ты… Ты не можешь умереть. Хотя бы пообещай… Пообещай, что… Просто пообещай.       Гарри молчит. Спустя какое-то время она понимает, что слышит только его дыхание.       — Как-то, — сглатывает она тишину, — слишком спокойно сегодня.       — Грюм скоро принесёт магические контракты на службу, — качает головой Гарри. — Никто не хочет попадаться ему на глаза.       — О, Мерлина ради, о чём тут думать?       — Ни к чему оно, — друг морщится. — Они правы.       — Это просто формальность, — локон падает на лоб, и она сдувает его. — Чтобы не было бардака с документами.       — К драклам эти бумажки, Гермиона.        — Отчётность должна быть. Все уже сделали выбор, а бумага просто должна закрепить его. Когда мы собирали отряд Дамблдора, все подписывались. И это не было такой проблемой.       — А если кто-то хочет уйти? Может, кто-то не хочет подаваться в добровольцы.       — Что значит «не хочет»?       — Может, кому-то это не нужно: эта война, обучение. Может, люди надеются переждать. А Грюм обязывает их подписаться. Выставляет это напоказ. А отказать при всех — стыдно.       — Переждать? — ком в горле уплотняется. — За счёт кого? — выдыхает: — Нас?       Гарри долго молчит: в его взгляде есть что-то невыносимо хрупкое. Когда он смотрит на неё так, ей сложно гнуть свою линию. Ему нечего ответить, и она судорожно пытается придумать, как заполнить эту странную, первую по-настоящему неловкую тишину между ними.       Храп из гостиной вторгается в холл, а затем до них доносится громкий стон с верхнего этажа. Гермиона усмехается, сжимает переносицу пальцами и стоически качает головой.       — О боже… — она выдавливает слабый смешок. — Нам нужна отдельная штаб-квартира. Срочно.        — Да, — взгляд друга тускнеет, но его губы растягиваются в улыбке. — Хорошо бы.       — Я бы выбила нам отдельную комнату.       — У тебя руки холодные, — замечает Гарри.       Пальцы чуть напрягаются, и Гарри нежно проводит по её костяшкам подушечками пальцев.       — Чаю? — тихо спрашивает Гермиона. — Может, ещё что-то осталось от вчерашней вылазки Ремуса.       — Думаешь, он забегал за магловскими сигаретами?       — Где ты только успел поднабраться этого, Гарри! Ужасная затея.       — Ну да, а четыре чашки кофе в день лучше, по-твоему?       Гермиона закатывает глаза и цокает языком:       — Клянусь, если близнецы его выпили, я разбужу их и отправлю в супермаркет.       Гарри закрывает рукой рот, когда зевает:       — Зря надеешься. Близнецы и разумное потребление — вещи несовместимые. Да и, похоже, они с Дином всю ночь провозились в кладовке.       — Откуда информация?       — Джинни сегодня дежурила, — Гарри пожимает плечами, спускаясь по лестнице, — слышала, как что-то взорвалось.       Когда Гарри уходит, тишина снова заполняет лестничный пролёт сыростью и холодом. Гермиона поднимает взгляд на гобелен: смех Беллатрисы оживает в памяти, но тут же затмевается звуком ударившейся об стену двери.       Зевок.       Из комнаты вываливается взъерошенный и сонный Кормак Маклагген. Он потягивается, и мышцы на его животе под расстёгнутой рубашкой напрягаются. На руке болтается розовая атласная лента — где-то Гермиона уже её видела. Однокурсник замечает её и подмигивает. Её щёки тут же вспыхивают.       Какой кошмар.