Союзники

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Королевская Миля, Эдинбург. Сентябрь 17:50

      Хочется сжать чью-то руку. Хоть чью-нибудь.       Ей говорят, что всё идёт по плану: дождь, отбивающий звуки заката, начинается по приказу Грюма. Как и холод, забирается за воротник: кто заставил его? А под ногами в прорезях брусчатки вьётся зелёный стебель: такое людям не подчинить, но Кормак наступает на него. Лицо у него желтоватое, но мантия накрахмалена и отглажена. Видит ли он в Гермионе то, что она вчера наблюдала в зеркале, глядя на себя?       — Боишься? — беззвучно проговаривает Гермиона.       Ей бы уколоть, но Кормак смотрит настороженно и в то же время как-то беспомощно — и Гермиона раздражается. Она резко дёргает головой, уводя взгляд вверх. Фонарь вспыхивает на миг и тут же гаснет. Наверное, и эта густая кисейная темнота тоже кому-то необходима. Ей — по-особенному.       — Вот ещё, — Кормак делает важный вид, а потом через одного прохожего спрашивает украдкой. — А ты?       Спокойно.       Сжать посильнее ремешок, перекинутый через плечо. Мысленно перепроверить аптечку в сумке. У неё есть одна лишняя — вдруг пригодится.       — Не так, чтобы… — сверху что-то грохочет, и Гермиона прикрывает глаза от рокота. — Не знаю.       Но Гермиона боится. Боится до скрученного живота. Так, что тошнит. Неизвестность заставляет раздражённо сопеть и слушать, как позади у Денниса стучат зубы.       Им запретили использовать магию до сигнала. Но ещё с момента аппарации с Гриммо палочка вдавлена в её ладонь, оставляет занозы.       Она не отпустит её, пока всё не кончится. Ни за что не отпустит.       В тугом переулке она наблюдает, как ветер толкает рамы окна на втором этаже. Поток взбирается к крышам, завывает вокруг флигелей.       Крутит-крутит.       Дождь мерно накрапывает.       От этого выступающий эркер разбухает, нависает сильнее.       Кажется, что между ними — школьниками, стоящими в тенях, и счастливыми маглами — пролегает шестифутовая пустота. Смотреть на улицу — словно выглядывать из шлюза: сделаешь шаг, и тут же окажешься в другом измерении. Прохожие жестикулируют, смеются и держат друг друга под локти; их маршруты линейны — от витрины к витрине, от двери дома к улице и обратно. Каждый следующий шаг предсказуем, и никто не прячется в тенях, изнемогая от тревожного ожидания. Никто не знает, что в переулках хмурого Эдинбурга скрываются экипированные боевые отряды. Что под ногами — планы отступления и захвата, а на крышах — позиции.       Они имеют право знать.       Это мысль воспламеняется в голове, как спичка, а потом тут же гаснет. Нет, пусть лучше не знают. Как и тогда, замерев на пороге своего дома, Гермиона быстро приходит к этому выводу.       — Сколько нам тут ещё стоять, драккл их дери, — Кормак выдыхает холодное облачко. — Они там, наверное, сели в засаду на верхнем уровне и забыли о нас.       — Здесь безопаснее, — спокойно говорит Гермиона, уходя глубже в тень. — Погоди, может, вообще ничего не случится.       — Безопаснее? — Парвати трёт руки другу о друга, и её повязка сползает с рукава. — Удар же нанесут по главной?       У Парвати не выходит затянуть её с первого раза, и Гермиона подхватывает лоскуты ткани.       — Сильнее, Гермиона, — просит однокурсница. — Не хочу, чтобы меня перепутали.       Пальцы тянут ткань — узел затягивается.       Не сразу заметно, что губы Парвати серые, но стоит посмотреть — её кожа цвета кирпича, которым выложен тупик позади.       Не сбежать. Не увернуться.       И аппарировать нельзя: Орден позаботился, чтобы никто из псов не смог скрыться за пределами старого города.       Нет, Гермиона, всё обойдётся. Их не могли же бросить вот так, — один на один с Пожирателями?       — Никто не знает, куда нанесут удар, — напоминает ей Гермиона. — Мы вряд ли будем сражаться… Не сегодня.       Только не здесь. Пожалуйста, только не здесь. Слишком много людей.       — Ты в это веришь? — Кормак откидывается и ударяется затылком об стену, изъеденную лишайником.       Гермиона медленно переводит на него взгляд.       — Но если подумать, нас бы сюда не отправили, если бы ждали удара, — Парвати разводит руками, будто объясняет это самой себе. — Мы… мы же крайний вариант.       — Я ничего не понимаю, — сглатывает Дени. — Раз мы бесполезны, зачем мы вообще здесь? Разве мы не должны были остаться в тылу?       — Должны, но, возможно… — Гермиона прикрывает глаза, — мы должны помочь нашим, Дени.       — Нашим? Ты имеешь в виду Орден, да?       А кого ещё?       Все они — у Грюма на столе: инициалы, подписи. В списке. Гермиона видела этот список, когда окунула в чернила перо. Она была первой, а пунктов — двадцать. Столько же, сколько и её однокурсников.       Кормак закатывает глаза, а потом, сложив руки на груди и задрав подбородок, бросает:       — Глаза бы мои тебя не видели, Криви. Кто только додумался, мать его, тащить на операции малолетку-фотографа?       — Тонкс разрешила мне, Кормак, — голос Денниса дрожит, когда он делает его увереннее. — Им важно знать.       Хорошо бы, чтобы Дени успел снять, как Кормак облажается.       — Что знать-то?       — Как было. Что происходило.       — Думаешь, ты будешь выбирать снимки, которые пойдут в печать?       Эта мысль злит её своей уродливой точностью.       — Я…       — Наивный, — он раздражённо фыркает. — Знаешь, кому достанется, если ты облажаешься? Грейнджер. Она тут за все ответственная.       От укола в груди у Гермионы перехватывает дыхание.       — Хватит, — отрезает Гермиона. — Не время сейчас это обсуждать, Кормак.       Как будто она хотела стоять здесь и распределять роли. Нет, не хотела, но иногда быть жадной до смысла так трудно. Например, сегодня, когда их делили на группы, она наблюдала за Тонкс и пыталась найти ответ. А потом ей дали расческу-портал — тяжёлую, пусть и маленькую — и велели сохранить. Гермиона так и не успела спросить, зачем и почему именно она, а не кто-то из них, пятерых.       Но Тонкс, как и Ремус, смотрела на неё так, будто она уже знала.       Что знала?       — Будешь мельтешить под ногами, Криви, — Кормак скалится, — полезешь вперёд, убьёшься, и никто не вспомнит тебя.       — Заткнись, Кормак, — не выдерживает Парвати. — Ты и правду слишком много берёшь на себя. Гермиона права.       У Денниса, кажется, эти слова вызывают приступ нервозности: он снова и снова крутит объектив камеры.       От взгляда Маклаггена исподлобья губы Гермионы стиснуты в тонкую линию.       — Кто бы только мог подумать… — усмехается Кормак.       — Подумать что? — она встречается с ним упёртым взглядом.       Давай же, скажи мне это в лицо.       — Ничего, Грейнджер.       — Славно.       Трус.       Ветер стихает. Слышно только их сбивчивое, судорожное дыхание.       Почему от тишины так страшно?       Когда их выбросило в заброшенный магазин аврора-зельевара, у неё не так сильно стучало сердце, как сейчас, хотя там тишина тоже была звенящая. Запах гвоздики раздражал ноздри, а Гермиона растерялась и почувствовала себя так, будто не знает ни один ответ в тесте по зельям. А потом, как в школе, она сделала глубокой вдох и стала искать подсказки: только вместо вопросов у неё была улица. За минуту она определила местоположение: по старой, покачивающейся вывеске и солнечным часам у дома Джона Нокса. Вместе они решили проскользнуть в Мясной переулок, находящийся через двадцать метров, и ждать сигнала от Ордена.       Ждут час, два, а на третий кажется, будто бы и нет никакого плана. Мысли не собираются в последовательность, как раньше. Нет правильных и неправильных ответов, есть только тупая изматывающая неизвестность.       А что, если всё самое худшее произойдет именно сегодня? Как она может отпустить Денниса? Или Луну? У них ничего нет, кроме пары зелий. Мерлин, они же беспомощные.       Сперва она сомневается, а потом ныряет в карман — медленно, словно боится обжечься, дотрагивается до металла: шершавые линии, переходящие в гладкий корпус.       Глухой стук дождя прекращается. Спустя несколько минут из-за туч выходит солнце. Луч разбивается о фасад, исчерченный следами копоти. Неровные отблески опадают ей на стиснутый кулак. Гермиона раскрывает ладонь и протягивает её под полоску света. Обугленная бронза выбрасывает оранжевые искры, и руны тлеют алым в кайме бликов.       — Что это? — Парвати приподнимает брови. — Откуда у тебя снитчи, Гермиона?       — Помогут сбежать, если… — она не заканчивает, а переключается на следующую мысль. — Надо выпустить, сказать «развернись», и всё.       Кормак протягивает руку, но Гермиона резко отдёргивает ладонь. Наверное, её глаза сверкнули в тени нависшего здания.       — Первые берут Луна и Дени, — её голос звучит глуше, чем обычно.       — Но…       — Так надо, Маклагген.       — Больно мне нужны эти безделушки, Грейнджер, — хмыкает он, тряся головой. — С палочкой справлюсь! С первого раза грохну всех псов!       — Как хочешь.       Деннис легко подбрасывает снитч, когда он оказывается у него в ладони. Гермиона ободряюще улыбается ему.       — Аптечка с тобой?       Криви нервно кивает.       — Не отходи от меня.       Ей хочется протянуть свой снитч Парвати, но Луна опережает её. В следующую секунду её бледные пальцы накрывают ладонь Гермионы и снова сжимают её в кулак. Впервые за несколько часов Луна мягко произносит одну фразу, которая вызывает у Гермионы смятение:       — Оставь себе.       — Но…       — Земля дрожит, — щёки Луны алеют. — Чувствуете?       Деннис подпрыгивает, отчего Парвати весело фыркает и повторяет за ним.       — Я ни драккла не чувствую, кроме мокрой мантии, Лавгуд, — бурчит Кормак, теребя малахитовую пуговицу на воротнике.       Под рукавом блестит розовая атласная лента, и Гермиона смущённо отворачивается.       — Гермиона? — спрашивает Парвати. — А тебе как?       Ступни твёрдо стоят на земле.       Голос хрипнет:       — Да вроде бы ничего.       На лице Луны застывает недоумение, а потом что-то закрывает часть её лица: круглая прозрачная сфера, похожая на стеклянную каплю, искажает изображение. Её ободок бликует металлом. Внутри смешиваются радужка глаза, прядь светлых волос и бусина. Обрывок смешка доносится издалека, и Гермиона медленно поворачивает голову на звук.       В промежутке света между двух стен маленькая магла выдувает пузыри. Детский смех заполняет переулок, когда она лопает их.       Ей приходится прищуриться.       Теперь солнце светит в полную силу, раздаёт краски сполна: стирает угрюмость с вывесок, высвечивает капли на плитках, а потом насыщенные каштановые волосы вдруг становятся рыжим пламенем, а серое пятно вязаного пальто — светло-сиреневым пушистым облаком. И дома делаются раскалённо-коричневыми, и вдруг от неожиданного тепла сырой страх в разуме притупляется.       Деннис приподнимает камеру. От вспышки Гермиона слепнет, а образ девочки под веками всё кружится: ещё чуть-чуть и поднимется с пузырями по воздуху.       Где же её родители?       Наверное, все дети хотят летать, пока не повзрослеют.       Первое, что Гермиона замечает, когда её взгляд проясняется, — палочка Кормака дёрнулась.       Ребёнок приподнимается над брусчаткой и восторженно визжит.       — Что ты делаешь? — в ужасе шикает на него Гермиона. — А если заметят?       — Не заметят, — он прерывает заклинание, отчего ребёнок легко опускается на землю. — А она запомнит.       Гермиона хочет что-то сказать, но, смотря на пораженную маглу, замолкает.       — Почему бы не сделать её счастливой? Может, она никогда больше не испытает подобное. Мне вот в детстве не доводилось.       — Да ну, с виду не скажешь.       Лицо Кормака дёргается от гримасы обиды.       — Думаешь, я избалованный?       — Да.       — Я хотя бы не делаю вид, что ничего не происходит.       Эти слова заставляют её нахмуриться.       Некоторые родители сидят с чашкой чая в Косом переулке, пока их дети вступают в ряды Пожирателей. У некоторых родителей никогда не было дочери.       Какая непрошенная лишняя мысль. Забудь об этом.       Драккл, соберись, Гермиона.       — Магия — это ответственность, Кормак, — строго произносит Гермиона, пытаясь заглушить голоса в голове.       Свет льнёт к углу, из которого они выглядывают на улицу.       — Перед кем?       Лучи пытаются заступить на линию, но каждый раз их упрямые стрелы бьются об острые грани стен.       — Перед собой? — Гермиона наблюдает, как пузыри взлетают и лопаются в небе, а потом тихо добавляет: — Перед другими.       Маленькая магла пытается подпрыгнуть и снова взлететь, но падает на плитку; банка с мыльным раствором вылетает из её руки и медленно катится к ногам Гермионы. Девочка хнычет, схватившись за лодыжку.       Гермиона наклоняется и поднимает банку. На ней нарисована нелепая радуга, но картон размыло от воды: видны только кривые очертания.       Когда девочка смотрит в сторону тупика, почему-то хочется отгородиться от неё, хотя она и не видит их.       Воздух звенит так, будто стёкла во всех окнах одновременно трескаются.       В ступни ударяет вибрация. От подошв расходятся мизерные щели. Быстрым движением она дотрагивается до раскалённого галлеона в кармане, и монета обжигает пальцы.       Мерлин, нет.       Что-то грохочет то ли за углом, то ли с верхних этажей. Несколько секунд ничего не происходит, а потом серия новых оглушительно громких хлопков разносится по крышам.       Кормак загораживает выход из тупика, но Гермиона толкает его и видит струйку дыма на месте ребёнка.       Кто-то кричит ей в спину, называет её по имени, но она пересекает линию света за секунду.       Ладони саднят, когда она опирается на них, чтобы заглянуть в дыру: крошки плитки мокрые, ещё тёплые. Не выходит разглядеть ничего, кроме ещё одного уровня — камни ушли вниз неровным слоем, будто осыпались сразу все. Звуки доходят до неё приглушённо, будто это её саму завалило грунтом. Чья-то ладонь грубо тянет её за плечо назад, но Гермиона сопротивляется и пытается вглядеться в открывшийся проход, чтобы найти ребёнка.       — Из-под земли, Грейнджер!       Ползут.       До неё доносится детский плач.       «Майк! Майк, где ты?»       «Что произошло?»       «Боже, ты видел, как они провалились туда?!»       Люди рассыпаются по улице, как брызги. Пытаются нырнуть в щели улочек, уйти от разломов. Справа женщина спотыкается, падает на брусчатку и больше не встаёт. Магл пытается вытащить за руку раненого, почти волочит его по камням, а тот вопит.       В воздухе поднимается плотная завеса дыма.       Снова грохот, и между пальцами появляется ещё одна трещина. От пыли, заклубившейся в воздухе, Гермиона кашляет. Осадок во рту — кисло-горький. Она пытается расчистить дым заклинанием и рвануть вниз. Ладони почти касаются камня, чтобы подняться, но кто-то наваливается на спину и прижимает к плитке. Над головой пролетает зелёная вспышка, а Гермиона видит, как в радужках Кормака барахтаются зрачки. С его виска на бровь стекает струйка крови, и она вцепляется в его бицепс.       — Из-под земли! — хрипит Кормак, тряся её. — Они лезут из-под земли! Не приближайся к дырам.       Ползут.       Дыхание сбивается.       Из расщелины к ним навстречу чёрными сгустками тьмы перекатывается мантия. Её серебряная кайма лоснится, медленно тушит солнечные лучи. Ткань словно впитывает в себя последние остатки света, и Гермиона замечает странные вышитые узоры: что-то между кругом и звездой.       Вздох.       К ней оборачивается безликая маска, и Гермиона пытается нащупать палочку в кармане.       Пальцы не слушаются.       На конце древка Пожирателя роется круг бордовых спиралей, которые обхватывают его руку клешнёй. Схватив палочку, Гермиона нацеливается, а пёс медлит, будто бы не знает чар. Она всматривается, как из его палочки к ней неуверенно тянется алая тонкая нить, сотканная из рунных волокон.       Так не должно быть. Так магия не работает.       — Атакуй его! — шипит Кормак. — Сейчас пульнёт!       — Погоди… — запястье дёргается. — Он…       Выпад.       Щит накрывает их клином, но нить не отскакивает. Она перескакивает на палочку Кормака и впивается в неё, словно клещ. Кормак пытается сбросить множащиеся спирали рукой, но магия только рассеивается от его неуклюжих пальцев, чтобы снова собраться в волокна.       — Что это, Грейнджер? Мерлин, что это за дрянь?!       Она всегда знала, что делать, а сейчас ей по силам только смотреть.       Думай. Думай!       Пёс же замирает, ждёт реакции. В тот миг, когда нить обматывается вокруг шеи однокурсника, Кормак выгибается, будто его натянули проволокой. Тело Пожирателя Смерти вздрагивает, зеркалит его движение. Их обоих приподнимает над обломками дороги.       Это шанс. Второго не будет.       От посланного остолбеней Пса откидывает назад.       Сейчас.       Гермиона шепчет нужные слова и вскакивает на ноги. Снитч, взлетевший в воздух, дрожит, прежде чем из него вырывается тёмное облако: их накрывает плотной темнотой. Рука у Кормака нагретая, и она тянет его за собой и ощущает, как в спину ударила волна от прерванных чар. Бронза мелькает в чернильных разводах, а потом Гермиона даёт себе слово бежать и не оборачиваться.       Им удается забиться в пустой переулок. Посеревшее лицо Кормака двоится. Судя по движениям однокурсника, он явно пытается сориентироваться. На его шее выжжена глубокая тёмная линия, и Гермиона смотрит, как на ожоге выступает сукровица.       Прохожий магл, проезжающий мимо них на велосипеде, бросает его и бежит к главной улице.       Её снова мутит.       — Ты как? — спрашивает она, сжав его за плечо. — Ты знаешь, что это такое?       У него выступает пот над губой и на висках.       — Ты видел нить?       — Нить?       А потом — резко — взрыв. Кормак хватается за живот, и Гермиона удерживает его от падения.       — Мерлиновы яйца, больно! — он жмурится. — Я снова ничего не вижу. Ни черта не видно.       Она ищет расчёску во внутреннем кармане мантии.       — Аппарируй! — Гермиона пытается перекричать глухоту. — Тебе нужна помощь.       — Нет, я… — он задыхается, а его глаза, наконец, проясняются. — Нет-нет! Я должен! Меня просили…       Их снова подбрасывает и перекручивает, словно пойманных в банку жучков. Гермиона падает на спину и перекатывается на живот. В глазах искрит. Когда она касается рукой затылка, то чувствует густую влажность, но боль не приходит. Всё вокруг играет мазками света, шатается от горизонта к небу и обратно.       — Сейчас же, Кормак! — она кидает ему портал. — Давай!       Рывком он хватает расчёску, и пространство вокруг него искривляется. На месте, где он стоял, в плитке проступает ещё одна трещина. И через секунду справа мелькает лиловая вспышка: Гермиона ставит щит и отражает проклятие.       Чёрт.

Королевская Миля, Эдинбург. Сентябрь. 18:30

      До неё доносится вой сирены. Над головой пролетает вертолёт.       Первое, что приходит в голову, — укрытие.       Гермиона взламывает замок и скрывается в первом подъезде ближайшего дома. Внутри пахнет распухшим деревом и плесенью. С улицы слышится перебой заклятий: крики смешиваются со взрывами, но она захлопывает дверь за собой и спешит к лестнице. Ступени закручиваются бесконечными кольцами, и ей кажется, что верхнего этажа вовсе не существует.       Зато нет Пожирателей.       На первом пролёте Гермиона видит магла с открытыми застывшими глазами и собаку, скулящую у ног хозяина. Она зажмуривается, чтобы перешагнуть тело и заставить себя идти дальше. Ритм шагов обрывается к четвёртому этажу, а в животе колет так, что на стенах пляшут чёрные точки. Схватившись за бок, Гермиона садится на ступеньку и пытается восстановить дыхание.       За её спиной через один пролёт — дверь на крышу.       Одна секунда, чтобы собраться.       Она сдавливает виски и пытается вернуть контроль, но ноги немеют.       Ей нужно найти своих. Нужно быть в группе, чтобы не быть уязвимой. Нужно понять, куда двигаться.       Слышится глухой шлепок — кто-то спрыгнул с этажа на этаж. Гермиона распахивает глаза. Стёкла дрожат, лампа над ней угрожающе раскачивается, но никто так не выбрасывается из квартиры.       Показалось?       Медленно она подходит к окну и видит, как в спрессованном дыме пылают алые и зелёные вспышки.       Всполохи магии освещают небо, словно отматывают часы назад. От поставленного щита на соседней улице отскакивает выброс магии, и дом осыпается, будто карточный, на разбегающихся в панике людей.       До ушей доносится скрип: дверь слегка приоткрывается. Ей приходится задержать дыхание, затылок сразу же покрывается мурашками. Рука снова находит палочку — древко скользит в потных пальцах.       Из щели появляется маска.       Драккл.              Гермиона бросается наверх, толкнув дверь изо всех сил: ноги тащатся за туловищем, а не несут его. Губы перебирают заклятия. В боку зудит сильнее, и она чувствует, как её опрокидывает вперёд. Зрение цепляет размытое движение, яркую точку. Смазанная фигура скачет перед лицом — и она не может понять, кто перед ней.       Она больно бьётся подбородком о верхнюю ступеньку, прикусывает язык. Потом видит, как на уровне глаз появляются два грубых ботинка, а за ними волочатся прутья метлы.       — Конфундус! — выкрикивает женский голос.       Кэти.       Мерлин, Кэти.       Пожиратель Смерти за спиной вылетает в окно: звон стекла заглушает его проклятия. Гермиона поднимается на ноги, цепляется за перила, чуть было не падает, но Кэти помогает ей встать       — Где Кормак? — за окном снова раздаётся взрыв, и она замечает, что лицо у Кэти наполовину исчерчено мелкими порезами, а коса распущена. — Гермиона, где Кормак?       — В…       В ушах звенит.       Гермиона несколько раз моргает, а потом повторяет:        —… убежище.       Кэти утирает грязь со лба, выдыхает с облегчением. Слышится перебой голосов: Кэти молниеносно бросается к перилам, и её лицо перекашивается от испуга.        — Надо уходить.       — Ты прилетела эвакуировать нас? — хрипло спрашивает Гермиона, посмотрев на метлу и сглотнув. — У тебя разве нет портала?        — Он у Лаванды. Они переместились без меня, как только поняли, что всё пошло не по плану.        — Но я думала, что тебя послал Орден.       Топот шагов слышится отчётливее. Три фигуры, облачённые в униформу, вырастают из лестничной темноты.       — Орден? — её бровь изгибается. — Весь Орден здесь, Гермиона. Мои родители сражаются у Святого Джайлса.       — То есть нас не смогут эвакуировать?       — Издеваешься?       Движение.       В ушах звенит, когда Гермиона выставляет в сторону палочку. Она успевает атаковать Пожирателя Смерти до того, как он посылает в них Круциатус. Горячая пыль обдаёт их лица, а кончики пальцев жжёт.       Десять ступеней.       Кэти бросается с метлой к окну, наматывает рукав мантии на ладонь и убирает острые осколки с рамы. Взгляд Гермионы снова цепляется за ажурную люстру на потолке.       Когда девушка выпрыгивает на козырёк, внутри всё обрывается от ужаса.       — Ты хочешь лететь? — спрашивает она дрожащим голосом. — Сейчас? Но…       На протянутой ладони Кэти запеклись пепел и кровь.       — Конечно! — Кэти смотрит в её сторону с неверием, а потом она указывает за плечо. — Гермиона, сзади!       Три ступени.       Пожиратель уже было порывается снова напасть, но Гермиона направляет палочку вверх и чётко проговаривает:       — Люмос Максима!       В локоть ударяет слабый разряд тока, от чего плечо сводит судорогой. В глазах рябит от ослепительной вспышки света. От её чар металл люстры переламывается с треском. Чья-то рука утягивает её за шиворот из окна. Последнее, что Гермиона видит: сорвавшаяся искрящаяся груда железа придавливает Пожирателя, когда он пытается ухватить её за лодыжку и втянуть в окно.

Площадь Парламента, Эдинбург. Сентябрь. 18:50

      Ветер лупит по лицу, но хотя бы уносит непрошено выступившие слёзы. Она открывает глаза лишь тогда, когда чувствует землю под ногами. Первое, что видит Гермиона, — часть переломленной надвое скрипки. Площадь пустует. Кэти спрыгивает с метлы и бегом устремляется к приоткрытой двери Собора. Единственное, что напоминает о произошедшем минутами ранее, — разбитая витрина нелепой сувенирной лавочки за спиной. Внутри стоит магл и смотрит на них, вцепившись в дверную раму.       Сквозь череду взрывов прорываются крики. Камень ударяет в машину в двух метрах от них: капот прогибается, и машина взвывает сигнализацией, моргая лампочками.       Узкое пространство сжимается вокруг неё. Из переулков до них доносится протяжный гудок. К подошве прилипает афиша, и Гермиона пытается сбросить её.       Ей удаётся избавиться от раздражающей бумажки, а потом она пугается от грохота, пришедшего издалека: щиты сверкают над зданиями.       Она делает шаг вперёд, а потом замечает, что вокруг шпилей кто-то летает на мётлах.       Может, родители Кэти?       У статуи перед собором нет части туловища. Плитка под ней раздвигается, и Гермиона быстро накладывает на себя чары невидимости. Из щели выходит человек среднего возраста в неприметном твидовом костюме, но сидит он на нём странно, словно он не привык к одежде такого магловского кроя. Мужчина крепко держит палочку, а половину его статного лица уродует крючковатый шрам.       Он не пугает её, но в его движениях есть что-то нервное, дёрганное. Будто он боится, что его окликнут.       Быстрым шагом Гермиона спешит к незнакомцу.       — Что вы здесь делаете? — её голос срывается на крик, и мужчина вздрагивает. — Кто вы?       Чары спадают, но он делает вид, что не замечает её. Гермиона хочет остановить его, но он сам опускает палочку, когда она подбегает к нему. Из-за её появления его лицо заостряется, делается строже и злее. Он смотрит так, будто хочет напугать её взглядом, но одновременно боится этого.       — Уйди с дороги.       — Вы наш?       — Наш? — человек сверкает в её сторону глазами. — Ты понимаешь, что говоришь? Зачем вы это сделали?       У Гермионы приоткрывается рот, но выразить мысль она не может.       — Уходи, девчонка! Тебе здесь не место, — на конце его палочки загорается огонёк, и он корчится, обращая взгляд в сторону собора. — Спасайся, пока есть время.       — Время? — вспыхивает Гермиона. — Вы один из них, да?       Один из тех, кто чуть не убил Кормака.       Внутри закипает злость.       — Что вы сделали?       В его руке материализуются часы на цепочке: от щелчка они открываются. Незнакомец смотрит на них, и Гермиона думает, что неувереннее человека в жизни не видела.       Не магл. Он не магл, Гермиона.       Палочка чуть дёргается в руке.       Его надо убить. Надо.       Он не выглядит как убийца.       Мужчина кривится, но взгляд у него сочувствующий.       — Десять минут.       — Что?       — Весь город скоро взлетит на воздух, — он снова смотрит на часы, и в этот раз его голос звучит устало: — Уходи.       Гермиона понимает, что должна задержать его, но под кожей вновь бурлит страх.       Убить?       Нет, не так.       — Я не отпущу вас.       Их взгляды встречаются. Гермиона успевает сделать вдох, прежде чем произнести заклинание. Вспышки из палочек сталкиваются и взрываются молниями: одна из них бьёт прямо в статую.       Статуя заваливается на бок и с глухим ударом обрушивается на лестницу. По площади эхом катится треск. Брусчатка вздыбливается, словно шерсть, а потом трескается, как скорлупа. Мелкие камни катятся к фундаменту, пока не ударяются об него.       Лицо мужчины белеет.       — Дура, — он смотрит на шпиль, указывая на него палочкой. — Надеюсь, там пусто.       — Стоять!       Он исчезает, сжав часы в руке. Заклинание, сорвавшееся с её палочки, бьёт в пустоту.       — Драккл.       Если бы только она была на секунду быстрее. Если бы она только была решительнее…       Сначала она слышит лязг, будто кто-то царапает когтями по металлу. Следом звук переходит в рёв. От горгулий к витражному стеклу расползаются микротрещины. Кажется, что купол Собора кренится в её сторону. Где-то звенит и качается колокол.       Гермиона остаётся один на один со стонущим зданием.       Раньше древность руин казалась ей любопытной, даже захватывающей. Впервые здесь и сейчас она видит, как камень, стоявший здесь веками, обрушивается и давит выбегающих из собора людей.

      Собор святого Джайлса, Эдинбург. Сентябрь. 19:20

      Её колено гудит, но хотя бы не сломано.       Камней слишком много, и от каждого удара палочкой они трещат, будто насмехаются над ней.       Гарь въедается в небо.       Витраж у подошвы шипит и плавится, когда в их сторону прилетает очередной огненный шар. Наверное, псы ищут, кого убить, но они в эпицентре развала. Добраться до них без метлы почти невозможно. И если бы Кэти не попросила о помощи, Гермиона вряд ли нашла бы её.       Каждый её щит слабее, чем предыдущий. Залпы становятся равномернее, а на площади вырастают новые столбы пламени. Клубы дыма плывут и плывут среди обломков. Тело матери Кэти выглядывает из-под колонны. Её бледное лицо больше не искажено гримасой боли — она отключилась где-то три минуты назад. Отец Кэти потерял сознание сразу же, как она их нашла.       — Кэти, прошу тебя! — груда камней разлетается, когда Гермиона взрывает их бомбардой. — Кэти, мы их не вытащим.       — Нет!       Гермиона утирает горячий пот со лба.       — Кэти, мы должны улетать.       — Они живы! — выкрикивает она, делая матери массаж сердца. — Они всё ещё живы. Я не брошу их! Ты сказала, что поможешь! Придумаешь что-нибудь!       — Но…       Она испробовала всё, что знала.       Кэти бьёт мать по щекам, сжимает руку отца, после — откидывает камни. По кругу, как одержимая, повторяет движения с каждым разом всё быстрее, отчаяннее. Для неё не существует опасности, взрывов, тряски. Безнадежная петля безумия, и Кэти, как сосуд, переполнена им.       Гермиона не знает, что сказать, чтобы прервать эту агонию. До этого момента их с Кэти почти ничего не связывало, кроме нескольких разговоров в школе. Сейчас она даже не может вспомнить их содержания.       Когда Гермиона стискивает её руками, однокурсница, наконец, на миг замирает и сотрясается то ли от плача, то ли от напряжения. Щекой она чувствует её горячие слезы, и Гермиона сквозь сжатое горло выдавливает:       — Идём со мной, Кэти. Умоляю тебя. Мы умрём здесь.       Однокурсница намертво вцепляется в тело матери, и Гермиона пытается оттащить её назад силой.       — Нет! — взрывается Кэти, грубо толкнув её от себя. — Уходи! Оставь меня здесь!       — Кэти, город вот-вот взорвётся!       — Плевать!       Её рыдание постепенно переходит в неясные бормотания, и она снова повторяет знакомую очерёдность действий. Теперь Кэти не откликается на имя, когда Гермиона пытается образумить её. От злости она пинает лежащую метлу, отчего пальцы на ногах на несколько секунд сильно болят. Мерлин, Гермиона плохо летает, но она единственная из них, кто соображает. Можно сколько угодно искать пути отступления, но уйти она одна не сможет. Она не даст Кэти умереть вот так.       Площадь пылает. Чья-то рука из-под груды камней тянется к воздуху, словно ждёт, когда её сожмут, но Гермиона не успевает. Пальцы коротко вздрагивают, чтобы навсегда исчезнуть под обломками.       Но Кэти живая, да? Кэти плачет навзрыд, а не лежит без сознания. Жар от огня заставляет потеть. Мантия, насквозь мокрая, тяжёлая, удерживает её на месте.       Может быть, оглушить?       Нет, Гермиона не может оглушить.       Силуэт Кэти сливается с уродливыми глыбами.       Вдруг румяная Кэти подмигивает ей в спальне, и Гермиона цепляется за это воспоминание. Она переносится в комнату, где пахнет ромашковым чаем и звучат родные голоса девочек.       Им обоим надо вернуться туда, пока не поздно. Если она ничего не сделает, пламя сожрёт Кэти. Она не станет частью этих руин, даже если Кэти будет ненавидеть Гермиону после.       Волна липкого страха холодит затылок, но Гермиона стискивает зубы и направляет на Кэти палочку. Её пальцы слабеют, но она не даёт им разжаться и проговаривает слова заклинания.