Союзники

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

Рынок Кэмден, Лондон. Сентябрь, 05:34.

      От аппарации первые секунды мир похож на голограмму. Небо только начинает наливаться синевой. За их спинами — канал, поросший ивами и окаймлённый узкой тропинкой. Гермиона шагает, опустив голову и наблюдая, как разводы грязи сменяются на ровную плитку. Ужасно промозгло, а она не успела надеть что-то тёплое под мантию — так Ремус торопил её. За весь их путь сюда он не проронил ни слова, а сама Гермиона не могла начать разговор. Это и был тот момент, о котором ей говорила Тонкс? Она, наконец, дождалась. Правда, ни Гарри, ни Рона не было видно.       Ремус снова и снова суёт руку в карман — этот жест сильно нервирует. Разве нельзя идти ровно? Они останавливаются на середине моста. Ветер обдувает их фигуры. Странный миг. Молчание нестерпимо растягивается, и Гермиона не ощущает ни своего тела, ни движения воздуха. Вид у Ремуса какой-то отрешённый: шрамы на лице стали более выразительными, но взгляд поник. Из-за чего? Хотя Ремус всегда выглядел так, будто был виноват во всём плохом, что постоянно случалось в этом мире.       Гермиона жадно шмыгает носом: ноздри трепещут от аромата тины.       — Что это за место? — шепчет она, не выдержав. На ладонях оседает пар, вырвавшийся изо рта. — Тут где-то есть ещё один портал?       — Я часто приходил сюда, пока не встретил Дору, — полы его мантии шелестят от ветра, а глаза оживляются. — Здесь много всего: книжные лавки, картинные галереи, пабы. Сириус обожал тут бродить, — зрачки на миг теряют чёткость, и радужки светлеют. — В Первую Магическую притащил мне на Рождество огромную статую какого-то известного магла. В мой рост.       — Как ему удалось прошмыгнуть и остаться незамеченным?       — В этой части города никогда не жили волшебники.       — Ясно.       Вдруг Гермиона понимает, что надо сказать что-то, не относящееся к войне или её проблемам, но ей тяжело заставить себя.       — Вы… — выдавливает она, а потом в горле встаёт ком. Она так привыкла, что с Дорой разговор лился сам. Люпин же был как будто куда сложнее, чем мог показаться на первый взгляд. — Ты думаешь, маглам без нас лучше?       — Сейчас — да, — голос Ремуса грубеет, и он отводит взгляд. — Мы должны сделать всё, чтобы Волан-де-Морт не увлёк их на свою сторону.       — Оставляя их в неведении? — в груди поднимается знакомая волна возмущения. — Вы до сих пор считаете их беспомощными, не так ли? Вы свалили всё на террористов с Ближнего Востока, а что дальше? Кто будет в следующий раз? Ирландцы?       У глаз Ремуса складываются гармошкой морщинки: его озадаченность поражает её.       — Мы не можем как раньше просто ждать, Ремус! — голос Гермионы дрожит от кипящих внутри эмоций. — Это не работает! Министерство же не пало за один день! Люди годами не верили, что он вернулся! Все молчали, пока те, кто хотел уничтожить Орден и Гарри, не развязали себе руки.       — Я никогда бы не подумал, что ты будешь на стороне Грюма, Гермиона.       — На… — во рту пересыхает. — Прости, на стороне? Я думала, что мы все тут пытаемся победить.       Он пожимает плечами и снова ныряет рукой в карман.       — Я просто… — Гермиона обнимает себя руками и пытается говорить спокойно. — Зачем прятаться, если мы можем попросить их о помощи?       — Мы куда опаснее маглов.       — У них оружие, которое способно стереть этот город за минуты, — холодно произносит она.       — Иногда сила контролирует тебя, а не наоборот.       Рот чуть приоткрывается, но Гермиона быстро проглатывает возражение.       — Я знаю, — она несколько раз моргает, пытаясь отогнать неприятную мысль. — Но глупо отказываться от того, что уже есть. Разве сейчас ты бы хотел избавиться от своей способности? — она закусывает губу, разжёвывая конец фразы, пока не произносит его: — Даже если ты, превращаясь, можешь ранить близких?       Лицо Ремуса становится серым, болезненным. Мерлин, зря это она всё-таки. Драккл. Его тяжёлый вздох заставляет передёрнуть плечом. Гермиона ощущает себя маленькой глупой девочкой на уроке «Защиты от тёмных искусств».       Тишина снова наступает на них.       Он ничего не отвечает, внимательно наблюдая за волнующейся мутно-коричневой водой. Ей же приходится ухватиться за первую мысль в голове, лишь бы не томиться в этом молчании.       — Почему Тонкс не знает о вашем плане обучать непростительным? — она снова косится на руку Ремуса в кармане. — Я думала, что она во всём поддерживает тебя.       — Дора многое прошла и многое видела. Как никто, она знает, какие могут быть последствия. И я на её стороне… — он трёт переносицу. — Но она бывает бескомпромиссна.       — Это как-то вредит психике, да?       — Конечно, — он усмехается без радости. — Чем ты моложе, тем легче… Но, колдуя Круциатус, ты становишься проводником для той боли, которую хочешь причинить. Палочка запоминает, усиливает твою ярость.       — Но палочки же не могут помнить такое. Они же бездушные. Так написано в… — она замолкает, уловив перемену в его глазах.       — Я видел, как некоторые палочки трескались, когда маг менял стиль боя, — в его голосе слышится опасный холод. — Как люди, которым ты был готов доверить свою жизнь, предавали тебя за богатство и влияние.       — Но это можно контролировать! — ладони сами собой расходятся. — Да, это крайность, но что ещё остаётся?       — Это не Ордену решать, Гермиона, — Ремус поджимает губы. — И не тебе.       — Нужно только следовать правилам, — она замолкает, вспоминая слова Симуса. — Нельзя терять шансы. Не обязательно постоянно использовать непростительные! Можно улучшить чары, научить защищаться!       — Можно придумать очень много правил, Гермиона… — Ремус снова трёт переносицу. — Но ведь зло очень прилипчиво, — он устало вздыхает. — Каждому из нас придётся осознанно отказаться от этой силы в определённый момент. Не все взрослые способны на это, что уж говорить о подростках.       — Если ничего не сделать, то мы… — ей вдруг становится так стыдно продолжить фразу, но Гермиона пересиливает себя: — Мы в тупике. Нам надо действовать быстро, а мы ничего не можем решить!       Кажется, эти слова бьют в самую точку, потому что Ремус прикрывает глаза так, будто пытается удержаться на ногах из последних сил.       — Что у нас вообще остаётся, Ремус?       — Я отлично понимаю тебя, — спокойно говорит он. — Ты умная и талантливая ведьма, Гермиона. Правда. Но не всё в мире подчиняется логике. Дай нам время.       Он всё-таки решается достать свёрток, к которому тянулся весь вечер.       — Ещё со школы я знаю, что ты любишь читать, — его голос смягчается. — Это твоё главное преимущество — используй его.       Гермиона принимает книгу из его руки.       Пальцы подцепляют обложку. Гермиона не сразу понимает, почему ей становится так легко: будто с плеч сбросили чью-то тяжёлую руку.       — Сказки Барда Бидля? Зачем они мне?       — Это всё, что удалось найти из завещания Дамблдора.       — Надо помнить, кто мы, Гермиона, — продолжает Ремус, и его слова заглушаются бурлением реки. — Хотя бы ради тех, кого мы любим, — краем уха Гермиона различает знакомые голоса, но голос Ремуса на этом фоне слабеет. — Это самое важное.       — Да, я знаю.       — Повтори.       — Ради тех, кого мы любим, надо помнить, кто мы.       — Хорошо, — он улыбается ей знакомой улыбкой, которая никогда не трогает его грустных глаз.       Она захлопывает книгу и идёт вперёд, к свету, навстречу чувству, которое не может уместиться в её груди — первой живой радости за эти гнетущие страшные дни.

Рынок Кэмден, Лондон. Сентябрь, 05:44.

      Мальчики выглядят недостаточно виновато. Оба твердят ей «прости». Их объятия не ослабляются от её напора. Нет, наоборот, они стискивают Гермиону так, что на миг ей кажется, что лёгкие сжаты в пластины. Гнев не стихает, но тело пробивает сильная дрожь от холодного сырого воздуха с реки. Это отвлекает.       Мурашки бегут по спине, когда Рон накидывает куртку на её плечи и позволяет в последний раз ударить кулаком по груди. Гарри предлагает взять что-то поесть и отдохнуть. Прибывший с мальчиками Грюм ворчит, но всё-таки соглашается принести им что-то съедобное с рынка неподалёку. Ремус же слой за слоем начинает накладывать защитные заклинания вокруг их фигур: воздух лоснится и дребезжит, словно натянутый шёлк.       Ей же остаётся осесть на скамейку и вяло поднять палочку: из кончика выливается пламя, и усилием воли Гермиона сжимает его в оранжевый клубок. Обычно магия помогает ей успокоиться, но сегодня ничего не работает. Голова обессиленно падает на плечо Рона, когда тот оказывается справа. Гарри стоит чуть впереди, жуёт фалафель. Слабый аромат специй и оливкового масла доносится до носа. Гермиона задерживает дыхание и кривится: от любого упоминания еды тут же становится тошно.       Взмах, и всполохи пламени брызжут искрами.       На секунду Гермиона ловит восторженный взгляд Гарри на себе, замечает его губы, которые растягиваются в тревожную улыбку. В ответ она перемещает оранжевый шар. Тот подлетает к его лицу, освещая красные впалые щёки, кончик нос и коричневый шрам. Волосы Гарри торчат иглами в разные стороны. Раньше Гермиона ни разу не видела щетину у кого-то из них, но поросль на щеках друзей точно скоро превратится в полноценную бороду. Такие взрослые. Они не были вместе неделю, но как будто бы прошли месяцы. Эти их взгляды: тяжёлые, очень испуганные — долго не удержать.       — Так нравится наблюдать за тобой, когда ты колдуешь, — Гарри протягивает огрубевшие пальцы к пульсирующему огню, и тот чуть было не обжигает его, потрескивая. Гермиона не успевает увести огонь в сторону, но Гарри рефлекторно отдёргивает руку. — Ты будто по ошибке родилась не в том мире.       — Ерунда, — она шмыгает носом.       — Не ерунда, — Рон чуть толкает её локтем. Впервые она замечает, что его костяшки сильно обветрены. — Сто раз видел: ни у кого так не горят глаза, как у тебя при создании заклинаний. Магия — твоё продолжение, Гермиона.       — Не знаю, — Гермиона отмахивается от него рукой. — Наверное.       — В дуэли, правда, чуть-чуть напоминаешь Красного Колпака, — хмыкает Рон. — Надеюсь, за это ты не укусишь меня.       — Эй! — её локоть упирается в его бок, из-за чего он издаёт смешок. — Не у меня приёмы, как у неповоротливой каракатицы.       — Это ты, что ли, про меня? — натянуто улыбается Рон.       — Забыл тренировки на пятом курсе? — мямлит Гарри, не дожевав. — Гермиона уделала тебя все пять раз.       — Вы двое всегда сговариваетесь против меня, — бурчит Рон, насупившись. — Так нечестно.       Вы двое.       Гарри подмигивает ей, но улыбка, тронувшая губы, не задерживается надолго. Впервые за час Гермиона чувствует, что она снова близка с ними: их неровное отражение в реке, освещённое бликами огня, проясняется. Фигуры колышутся, но держатся вместе. Внутри что-то неумолимо саднит и набухает. Оно давит и не желает уходить.       Слишком хорошо, но как-то зыбко.       Как держать в ладонях перегретый артефакт, втянувший в себя всю окружающую магию. Так же ощущает себя Гермиона, когда вновь смотрит на мальчиков.       Её палочка дёргается, и шар скукоживается, сжимаясь, оставляет за собой след из крошек света и запаха гари.       — Почему вы не предупредили меня?       Рон вздыхает, опускает голову и неотрывно смотрит на свои ботинки в комьях грязи. Подняв на него заплаканные глаза, Гермиона чувствует, что призрачный мост, установившийся между ними, рушится.       — Это ты решил, да? — фраза выходит не такой, как хотелось, — с надрывом.       Она сглатывает горечь и прячет палочку в карман. Подальше, чтобы не схватиться и не ненавидеть себя за это.       — Почему ты молчишь, Рон? — её голос грохочет в ушах.       Друг неловко замирает, а она уже собирается обрушить на него новую порцию нотаций, но раздаётся тихий голос Гарри:       — Это я убедил его, Гермиона.       От обрыва внутри сложно почувствовать хоть что-нибудь, поэтому она способна лишь переспросить:       — Ты?..       Гарри снимает очки, чтобы протереть их.       — А как же… — она чувствует, что все звуки и краски становятся невыносимо ярко-громкими, — как же наш план? Ты же не хотел оставаться. Ты же сказал…       — Я боюсь, мы не сможем сбежать, Гермиона, — виновато отвечает за него Рон, и его рука ложится на её колено.       — Но… Мы же так и не нашли способ убить его.       Рон поднимает напряжённый взгляд на Гарри, и в этот миг она всё понимает. Бросили. Они, правда, исключили её.       — Нашли, да? — она качает головой, словно не хочет верить. — И не сказали мне.       — Ты мне как сестра, Гермиона, — молит её Гарри, спрятав руки в карманы толстовки и уперев подбородок в грудь. — Я… я не мог рисковать тобой.       — Почему ты ничего не сказал ему? — Гермиона вскакивает на ноги, бросая взгляд на Рона свысока.       — Гермиона…       — Ты… — она снова чувствует горечь в носоглотке, — ты же дал мне обещание! В начале лета.       — Я не переживу, если ты умрёшь, — глаза Рона блестят от сдерживаемой злости. — Когда ты с нами, ты — мишень.       — Я сама решаю, Рональд! Я не ребёнок!       — А я не хочу, чтобы с тобой случилось то, что было с Биллом. Ясно? — когда Рон встаёт и возвышается над ней, он выглядит по-новому мужественным. — Я не позволю, чтобы тебя убили где-то вот так. Просто… на каком-нибудь безымянном грёбаном поле.       — Я вам не пыльный учебник, который просто можно убрать в дальний ящик, пока вы воюете! — слёзы брызжут из глаз потоком, и Гермиона захлёбывается ими. — Думаете… я… слабее вас, раз девчонка?! Думаете, я не… Я смогу! — следующая фраза выходит резкой и грубой. — Да, вы сильнее! Но я отлично разбираюсь в заклинаниях! Куда лучше, чем вы двое.       — В этом никто не сомневается, Гермиона, — качает головой Рон. — Мы лишь хотим, чтобы ты была в безопасности. После того, что я увидел у Норы… Да, мы без тебя слабее, но если с тобой что-то случится, Гермиона, — это конец всего. Ни Гарри, ни я больше не сможем сражаться, а значит — он останется жив.       Гермиона втягивает сырой ледяной воздух, чтобы не разразиться проклятиями.       — Просто не верится, — она стискивает губы. — Не хотите со мной? Да? Тогда я сама буду участвовать.       — Но…       — Даже не думай, что я буду сидеть взаперти, — свирепо бросает она ему. — Я тебе не Джинни, ясно? Не Джинни, которую Молли просто… отправила подальше, потому что ей так спокойнее! Ни за что!       — Мама сделала то, что должна была, — Рон указывает на неё пальцем. — У Макгонагалл Джинни куда безопаснее!       — Пожалуйста, Гермиона, — Гарри пытается взять за руку. — Умоляю, давай не будем ссориться.       — Как это так? — огрызается она, вырывая руку из его ладони. — Я знаю тебя, Гарри, лучше, чем тебе кажется.       На щеке друга остаётся грязный след, когда он проводит по ней рукой.       — Я знаю вас обоих, — всхлипывает она, не сдержавшись. — Ты, Гарри, лучше умрёшь, чем попросишь помощи. А ты, Рональд… — она утирает жгучие слёзы, — готов поддакивать кому угодно, лишь бы тебя наконец заметили.       Мерлин, слова вылетают прежде, чем она успевает их осмыслить. Она прикрывает рот рукой. Рон хмурится. Горло Гарри движется, когда тот нервно сглатывает.       — Я не собираюсь просто отсиживаться и прятаться, — её голос дрожит. — Достаточно того…       — Хватит! — резко обрывает её Рон. — Мы не сможем ничего тебе рассказать. Грюм запретил. Да и, как понимаю, у него есть планы на тебя.       Она вскидывает подбородок, прищуриваясь, и складывает руки на груди.       — Вот как? — выплёвывает она. — Планы? С каких пор вы оба слушаете Грюма?       — Он не идиот, Гермиона, — сквозь зубы бросает ей Рон. — Ты всё равно ему доверяешь больше, чем нам, не так ли?       Гарри поправляет очки и морщится.       Она пытается возразить, но Гарри перебивает её.       — Всё это так бессмысленно… — устало произносит он и снова пытается заглянуть ей в глаза. — Мы всё ещё вместе, ведь так? — Втроём.       — Я… — Гермиона отводит взгляд в сторону канавы.       Боже.       Она позволяет Гарри обнять себя, слабо сжимая ткань его толстовки руками, и пытается успокоиться.       — Пожалуйста, Гермиона, — дыхание Гарри щекочет шею. — Хватит. Я не хочу потерять тебя. Я знаю, на что ты готова пойти ради меня. На что ты уже пошла. Но это не твоя ноша. Я хочу, чтобы ты пережила эту войну и вернулась к родителям.       Когда она смотрит из-за его плеча на Рона, тот стоит к ней спиной. Сейчас она больше не может различить их фигуры в речном отражении. Всё, что видит Гермиона — силуэт Рона среди ив, склонивших головы к воде. Их ветви тонут в мрачной глубине, но не сплетаются в одно единое дерево.