Gelato al cioccolato

Перед выпиской Лестрейду долго рассказывали, как неслабо он приложился головой и чудом избежал проломления черепа, а также что дробь едва не прошила лёгкое и печень, и что он вообще в рубашке родился. Из больницы он вышел ещё через пару дней после того как очнулся и услышал тот разговор, и заглянул на работу только чтобы выяснить, есть ли в базах Скотланд-Ярда домашний адрес Майкрофта. Адрес, как ни странно, нашёлся, и Грегори решил – была – не была. Надо съездить к нему и поговорить ещё раз, иначе это будет, как минимум, несправедливо – а Грегори служил на страже порядка и справедливости, посвящая их восстановлению всю свою жизнь. Поэтому в два часа пополудни он стоял у дверей роскошного особняка с двумя рожками мороженого и звонил в видеодомофон. Он ожидал, что ему откроет какой-нибудь лакей, как положено у таких высокопоставленных чинов, но, к его удивлению, на пороге показался сам хозяин. – Привет, – чуть запыхавшись от волнения, пробормотал Грегори с улыбкой. – Чем обязан? – Майкрофт опёрся на косяк и снова сложил руки на груди, пытаясь придать своему виду надменность, но сегодня этот жест не сработал. То ли Лестрейд изменил своё восприятие этого человека, то ли Холмс выглядел слишком измученным, чтобы добиться нужного эффекта. – Не знал, какое ты мороженое больше любишь, поэтому взял на свой вкус – шоколадное, – ответил Лестрейд, всё ещё ощущая себя очень волнительно. – Что всё это значит? – Я решил, что не тебе одному надо совершать глупые поступки. – Ты слышал разговор в больнице, – резюмировал Холмс. – Я… слышал, да. И я хочу сказать – это нормально. Ты не должен чувствовать себя плохим оттого, что совершаешь глупости. Иногда это даже необходимо. Прогуляемся?.. И Грегори протянул Майкрофту один рожок. – Я тоже люблю шоколадное, – внезапно сказал Майкрофт. – И меня… никто никогда не угощал мороженым. Во взрослом возрасте, я имею в виду. С этими словами Майкрофт снял с вешалки у двери пальто, взял свой неизменный зонтик, хотя погода была ясной и тёплой, и направился вместе с Грегори в сторону улицы. – Я очень благодарен тебе за заботу, – сказал инспектор, когда мороженое было съедено, а ноги донесли их до набережной Темзы. – И я подумал, что ты не безумный учёный, не кукловод и не скучающий режиссёр. – Вот как? – Майкрофт всё ещё был сдержан и несколько чванлив, но Грегори это не отталкивало. – Тогда кто же я, по-твоему? – Ты – гений, которого мир не понимает. Майкрофт фыркнул. – Это для меня не новость, – произнёс он гордо. – Да, но это не значит, что тебе не нужно понимание. Я представляю, что ты отчаялся в поисках тех, кто был бы хоть немного близок к тебе – и дело явно не в интеллекте, как таковом, потому что иначе тебе бы подходила компания Шерлока. И я не уверен, что смогу стать таковым, но я могу попытаться. Я и сам любопытен до чёртиков. – Шерлок – вечный ребёнок, и дурак, несмотря на то, что его ум превышает умы многих людей, – сварливо произнёс Холмс-старший. – И большинство людей – это великовозрастные дети, неспособные на зрелые решения, взвешенные поступки и так далее. Никто не хочет быть серьёзнее. Кроме тебя, наверное. Лестрейд расхохотался. – Я пришёл к тебе с шоколадным мороженым, а ты называешь меня зрелым и серьёзным, ну надо же! – Ты пришёл показать мне, что я не одинок. – В любви к шоколадному мороженому? – продолжал веселиться Грегори. – Несомненно, – саркастично ответил Майкрофт, и Грегори внезапно понял, что ему тоже весело. – И твой ответ мне в кофейне… столь эмоциональный, и в то же время столь умный и взвешенный. Чего я никак не могу понять – как это возможно? – Возможно – что? – Сочетать это в себе. Эмоции и разум. – Они непротиворечивы, на мой взгляд, – ответил Лестрейд. – Любые рациональные суждения субъективны и эмоционально окрашены, как бы нам этого ни хотелось: у нас у всех разный жизненный опыт, разные взгляды. А эмоции – это ведь тоже продукт мозга, все эти нейронные связи и гормоны. И невозможно задействовать одну часть мозга и не затрагивать другие. – Но слишком сильные эмоции умеют вытеснять разум. Так почему бы разуму не вытеснить эмоции и стать единоличным хозяином тела и личности? – возразил Майкрофт. Грегори пожал плечами. – Наверное, дело в том, что во всём должно быть равновесие. Ни голые эмоции, ни голый разум по отдельности не могут того, что могут вместе, находясь в равновесии. – Например? – Например, когда я распутываю сложное дело – неважно, с Шерлоком или без, я участвую в этом интеллектуально – но при этом мои эмоции помогают мне помнить, ради чего я это делаю, придавая мне сил, не давая застопориться или заскучать. Это делает мою жизнь полноценной. Свободной. Потому что я сам выбираю эти изнуряющие часы в поисках улик, погони и перестрелки, и я счастлив в этом. Холмс молчал, и в этом молчании явно выражалось изумление, несогласие и упрямое нежелание расслабиться и довериться этим суждениям. Впрочем, и у Лестрейда не было желания навязывать свою точку зрения. Он чувствовал себя удовлетворённо, что вытащил Холмса, разговорил и дал ему ту возможность познакомиться поближе, которой тот искал. Возможно, дальше этой прогулки дело и не зайдёт – услышав и узнав Лестрейда лучше, Майкрофт сам поймёт, что такое общение ему не приносит удовольствия, и переживать тут не о чем. Хотя бы перестанет пить и тратить ночи на просиживание у больничной койки. Они поболтали ещё о чём-то несущественном, и разошлись, когда на набережной уже зажглись огни и поднялся холодный ветер с реки, и впервые с того разговора в кофейне в душе Грегори наступил мир.