Gelato al cioccolato

Майкрофт Холмс как-то незаметно вписался в давно одинокую жизнь Лестрейда. Нет, конечно, у инспектора были и друзья, и пиво в пятницу вечером, и всякие посиделки с коллегами, но Холмс – Холмс умудрился стать неким исключением, который действительно заставлял Грегори чувствовать себя иначе. Не лучше и не хуже – просто иначе. Он приходил только тогда, когда Грегори сам был не против, никогда не навязываясь, больше не встречал его пафосно на автомобиле и не возил в шикарные дворцы на ужин (сам Майкрофт позже сознался, что это была попытка «потрясти воображение» инспектора, на что Лестрейд резонно ему ответил: «Вы, Холмсы, большие эксперты по части выпендриться».). Иногда они гуляли, пару раз зашли в первую попавшуюся «паршивую забегаловку», когда их на прогулке застал дождь – и, собственно, ничем иным, кроме праздных разговоров и неплохой компании это не было. Вроде бы. Лестрейд, конечно, всё равно чувствовал то, насколько они с Холмсом разные, что не удивительно. А удивительно было то, что Майкрофту до сих пор их общение не надоело, а Лестрейду было в новинку, любопытно и даже лестно быть объектом интереса такого высокого чиновника и непростого человека. – Ты в разводе? – как-то раз спросил Майкрофт. – Да, уже около десяти лет, – сказал Грегори спокойно. – Мы расстались очень мирно, я плачу алименты, часто – насколько работа позволяет – вижу свою дочь… так бывает. – Я не сильно обнаглею, если спрошу… – Почему мы расстались? – Именно. Лестрейд пожал плечами. – Мы поженились рано, по молодости, ещё не имея ничего за душой и мало понимая в жизни. В итоге просто не сошлись в мечтах и целях. Она не любила мою работу, а я не любил её пасторальные мечты о жизни в деревне. Нам хватило ума сесть и поговорить после довольно сложного периода, когда мы постоянно ссорились – и мы решили разойтись. Как я и сказал – так бывает. – И ты снова это делаешь, – заявил Майкрофт внезапно и безапелляционно. Лейстрейд привык, что его новый (приятель? друг?) визави нередко выдаёт какой-нибудь странный пассаж посреди абсолютно обыденного разговора – что бы он сам ни говорил, они с Шерлоком были похожи куда больше, чем сам Холмс-старший был готов признать. – Что именно? – Сочетаешь рациональное и эмоциональное. Я не понимаю, как тебе это удаётся. Невозможно находиться сразу в двух состояниях, если ты не кот Шрёдингера, конечно. – Я тоже не знаю, как это возможно. Ведь я любил её, Майкрофт, веришь ли? И, может, до сих пор люблю, вспоминаю наши хорошие деньки. Но я её отпустил и себя освободил, потому что это было, наверное, правильнее. Хотя, опять же – кто знает? Мы оба с тех пор довольно сильно изменились, и, может быть, смогли бы преодолеть тот период и прожить вместе долгую жизнь. Холмс молчал, глядя себе под ноги. Так он обычно выглядел, когда размышлял над чем-то неподвластным ему, а значит, малоприятным. Ведь он не любил не понимать. – А ты? Был у тебя хоть кто-нибудь? – осторожно спросил инспектор, выводя Холмса из пучины мыслей. – Смотря что ты имеешь в виду. – Ну… отношения? Секс? Брак? Что-нибудь?.. Вообще какая-нибудь личная жизнь? – Люди очень ограничены в понимании того, что есть «личная жизнь». Да, у меня был секс – и с мужчинами, и с женщинами, но это был эксперимент. Исследование возможностей тела и мозга. Во время оргазма я перемножал четырёхзначные числа, чтобы проверить, как мозг может работать в экстремальных для него условиях, но я не искал в этом ничего того, что обычно люди в это вкладывают. Ни удовольствия… ни эмоционального контекста. Долгое время я считал себя выше всего этого. У Лестрейда перехватило дыхание от последней фразы. Было ли это завуалированное признание в симпатии? В том, что он, простой полисмен, смог изменить взгляды самого Майкрофта Холмса? – А сейчас?.. – переспросил он. Кажется, после такого разговора ему потребуется хорошенько покурить. – Сейчас я слишком стар и слишком занят для таких игр, – отрезал Холмс, но Лестрейд понял, что это ответ-ширма, а правдой Холмс не готов сейчас делиться. Может, он и сам себе не может признаться в чём-то таком, что уж говорить. Этот разговор заставил Грегори задуматься: а чего хочу я сам? А что чувствую я к этому человеку? Жалость, которая привела его к порогу дома Майкрофта изначально и желание восстановить справедливость уже давно прошли. Лестрейд так был увлечён попыткой дать Холмсу шанс на человечность, что совершенно забыл, какие у него могут быть мотивы для этого общения. Любопытство? Несомненно. Особенно он любил внутри себя сравнивать Майкрофта с младшим братом. Удовольствие? Да, оно было, иначе бы Грегори на интуитивном уровне решил не продолжать их общение и нашёл способ его прервать. Чувство выполненного долга? Ну, предположим, ведь с тех пор Майкрофт действительно вернулся к обязанностям главы Ми-6, не притрагивался к коньяку и в целом вёл себя, как положено Майкрофту Холмсу. Но что было особенным в их общении, что было такого, что заставляло Грегори чувствовать себя особенным? Но, так или иначе – Лестрейд знал точно – что отказываться от этих отношений просто так он не собирался. Уже сжился с мыслью о нечастых дружелюбных встречах, сдержанном тоне голоса, немного надменно поднятом подбородке и даже неизменном зонтике. И именно тогда, когда он наконец, внезапно сам для себя, пришёл к этому выводу – что ему нравится общаться с Майкрофтом, а то и похлеще, что ему нравится сам Майкрофт – глава Ми-6 пришёл на встречу мрачнее тучи и сходу заявил: – Нам надо приостановить общение, Грег. Как обухом по голове. У этих Холмсов всё так просто. – Хорошо, я тебя понял, – Грегори попытался сохранить лицо и даже быть приветливым, хотя внутри заговорила обида. Вот он, конец. Холмс наигрался. – Ты ничего не понял, потому что я тебе ещё ничего не объяснил, – прорычал Майкрофт, плотнее запахиваясь в пальто. – На меня готовят покушение. – Что-о-о? – Я глава Британской разведки, важная фигура в политике. Это закономерно, что от меня пытаются избавиться. Моя жизнь не так важна, как те механизмы, что завязаны на мне, вся внешняя и внутренняя политика, особенно в областях сверхсекретных, к которым действующий премьер-министр не имеет доступа. Сейчас это неважно, что будет со мной, инспектор. Я займусь подготовкой документов и нового протеже, чтобы, в случае моей смерти, дела были переданы в правильные руки. Это сложная шахматная игра, в которой бесперебойная работа системы важнее одного винтика. – Но… Ты попытаешься выжить? Тебя же есть кому защитить. – Конечно. Противотеррористический отдел уже весь стоит на ушах. Есть по меньшей мере семь группировок, которые могут быть вовлечены в это дело, и самое худшее – у них свой человек где-то в приближённых кругах, возможно, в правительстве. – Новенький? – Нет, кого-то перевербовали. Причём не за деньги, а за идею, что гораздо хуже, потому что идейных невозможно перекупить назад. Поэтому сейчас я должен залечь на дно, и некоторое время ты меня не увидишь. И я не мог написать тебе смс, позвонить или передать это через третьих лиц, потому что мы не знаем, кто предатель, любого могут перехватить с информацией. Теперь я должен идти. – Майкрофт… Лестрейд положил ему руку на плечо, чувствуя лёгкую дрожь. – Береги себя, умоляю. – Ах, да, – Грегори остро ощущал, как за деловитостью и некоторой напыщенностью Холмс снова (безуспешно) пытается скрыть смесь обуревающих его чувств. – Если мне всё же придётся передавать тебе послания через своих людей, как только я буду уверен, кто из них точно не является перевербованным, я использую кодовое слово. – Какое? – Ты поймёшь это, когда услышишь. Я намеренно не разглашаю эту информацию, даже тебе. Нас уже могли подслушать. Кодовые слова могут меняться, их может быть несколько, но я уверен, что с твоим опытом работы в полиции ты сможешь их распознать. – Смогу. Пожалуйста… будь в порядке. – Постараюсь. Провожая взглядом утончённую фигуру Майкрофта, Грегори почувствовал, как впервые за долгое время у него щемит сердце.