давай попробуем вместе?

его ладони такие горячие — особенно на контрасте с ледяной кожей. его губы такие обжигающие — особенно на контрасте с нежными касаниями. его руки такие мягкие — особенно на контрасте с резкими толчками. ване кажется, что он попал в рай, но только перед этим успел пройти все девять кругов ада в объятиях пешкова. иначе и не скажешь. потому что с пешковым в постели — рай самый настоящий. потому что с пешковым вне постели — ад кромешный. они с серёжей никогда не умели в слова. стоит попытаться, и всё заканчивается очередной ссорой. очередной, но каждый ебаный раз кажущейся последней. последней перед неминуемым расставанием, которое вот уже несколько месяцев перед глазами маячит. вот только, когда доходит до края, никто из них так и не осмеливается те самые слова озвучить. по крайней мере, не осмеливался. — давай расстанемся? — когда послеоргазменная нега чуть отпускает. серёжа на ваню сверху вниз смотрит и не верит, что эти слова из его рта вылетели. не верит, что всё-таки он первый не выдержал. ваня тоже не верит. не верит, что пешков только сейчас решил это сказать. — давай, — приглушённо в чужую взмокшую шею, от которой едва уловимо пахнет почти выветрившимся одеколоном. — ты… — начинает было, сам в своих словах до последнего сомневаясь. но ваня перебивает тут же: — я уверен, — и в противовес пальцами цепляется за чужие плечи слишком сильно — почти болезненно. — я уверен, — повторяет, сам себя в правдивости этих слов убеждая. но отпустить всё равно не может — продолжает отчаянно цепляться за горячую кожу. а серёже кажется, что его за самое сердце держат стальной хваткой — самому ни за что не вырваться. не вырваться, пока ваня не отпустит. они так и засыпают, держась друг за друга, утопая друг в друге и растворяясь. единым целым засыпают, которому наутро суждено рассыпаться осколками по белоснежной простыни. и просыпаются они уже порознь — на разных сторонах кровати. и когда серёжа оглядывается на спящего ваню, почти видит это — зияющую пропасть между ними, которая со временем становилась всё больше и больше. которая росла с каждой их ссорой — с каждым неосторожно брошенным словом. пропасть росла, а их любовь угасала. но серёжа продолжал перепрыгивать, возвращаясь в ванины объятия, — поддаваясь мягким губам и топкому взгляду. но теперь уже не перепрыгнуть — не получится у него больше. как бы ни хотелось, не получится. пешков знает, что ваня давно проснулся, — он никогда не умел притворяться. пешков знает, чего ваня ждёт, — прощального поцелуя, а может, и чего-то большего. пешков знает, что ваня этого не получит, — сам подвёл черту в их отношениях, сказав, что уверен. нет смысла и дальше танцевать на костях того, что осталось от их чувств. нет смысла в пепел зарываться — всё давно сожжёно. пора и последние мосты сжечь. поэтому серёжа уходит молча, не попрощавшись. поэтому ваня зарывается носом в подушку, сдерживая подкатывающие к горлу слёзы. потому что между ними давно уже никакая не любовь — одна лишь болезненная привязанность, одно лишь нездоровое желание, одна лишь вымученная страсть. и пешков уверен — ваня быстро его забудет. вот только пешков не уверен, сможет ли забыть его сам.