Город засыпает, просыпается мафия

Подоляк тяжело вздохнул, закрывая крышку ноутбука — сегодня все, как с цепи сорвались, предлагали ему уйму поставщиков тканей для новых моделей одежды. Что было ещё странным, так это то, что и к Лёшке там была просто целая очередь с фирмами по строй-материалам, что хотели сотрудничать.

Как-то подозрительно

Но мужчина после того, как ушёл его лучший друг, стал тщательно разбирать каждое предложение, вот и не заметил, как досиделся до тёмной ночи — на часах стрелки показывали начало второго. Он потянулся, допил холодный чай с кружки и подался к себе в спальню, но почему-то там не нашёл своего зайку. Григорий только пожал плечами и пошёл в другую комнату, ту, что всецело принадлежала его помощнику, дабы тот мог побыть наедине и собраться с мыслями, когда это было необходимо. Тот лежал, свернувшись клубочком в тонкой, белой футболке и в забавных штанах со звёздочками, прижимая к себе подушку. — Эй, маленький, идём со мной в кроватку? Смотри, как ты замёрз, — мягко тряся его за плечо шептал тот. — Григорий Фёдорович? — едва открыв глаза и щурясь, спросил парень, — Дядя Коля уже ушёл? — Давно уже. Просил передать, что плов был просто отменным. — С-спасибо. Я н-наверное, тоже пойду… — Куда пойдёшь? Уже ночь, я никуда не отпущу тебя, — мафиози присел рядом и легко провёл рукой по бледной щеке, но Костя отшатнулся, ведь почему-то испугался, что его сейчас ударят, — Ты чего, солнышко? — Я поеду на работу, там ещё кое-какие б-бумаги осталось д-досмотреть, — едва сдерживая слезы, говорил брюнет, потому что ему казалось, что это уже всё — конец, что Подоляк теперь просто возьмет и оставит его, выставив за дверь навсегда. — На какую работу? Два часа ночи, кнопка. И вообще, нам бы поговорить о том, что произошло, — Цветаков затравленно смотрит на него своими мокрыми, черными глазами, в которых был от страха всегда расширен зрачок, и вдруг, надеясь, что ещё что-то можно исправить, шепчет: — Григорий Фёдорович, я больше так не буду… Я… Можно, я с вами останусь? Я сделаю всё, что вы захотите, только не оставляйте меня… — плача, просил тот.

Что эти слёзы, что этот резкий переход на «вы» резал сердце голубоглазого на куски!

— Я п-понимаю, что вам необходима б-близость и вообще, вам нр-равятся женщины… В этом нет н-ничего такого, если вы б-будете с ними, а не со мной, просто… Просто, р-разрешите мне хоть иногда б-быть рядом… Я не буду м-мешать… Я буду т-тихим… — парень хотел уже ему бросаться в ноги, но Григорий ловко перехватил его, быстро притягивая к себе и крепко обнимая. — Чшшш. Даже не думай, мой хороший. Никогда не смей так унижаться, маленький. Я… Дурак я, сорвался на тебя, хотя ты совсем не причём… Костенька, ты ни в чём не виноват. Слышишь? Всё у нас будет хорошо. Прости, детка. Костя ничего не говорил, он просто обнимал мужчину, судорожно всхлипывая, цепляясь тонкими пальцами за чёрную рубашку, тихо шепча, что всегда во всём будет слушаться Гришу, лишь бы тот позволил быть рядом. Он никак не мог обуздать себя — истерика, страх, паника всё больше и больше брали над ним верх. — Кнопочка, перестань. Перестань, ну? Волчонок, ну нельзя же так. — Не могу… Мне так с-страшно было… Вы не звонили, не п-писали, ругались, отталкивали м-меня… Я думал, что над-доел вам или как-то об-бидел… Я не х-хотел! Не хотел обижать в-вас! Я буду вести с-себя хорошо, только не б-бросайте меня. — Чшшш, никто тебя не бросит, всё будет так, как прежде. Даже лучше, малыш. Господи, я так жалею, что сорвался на тебе, милый. Я люблю тебя. Очень-очень и сильно-сильно. Мне тебя теперь всегда не хватает. Твоей смущённой улыбки, твоего голоска, такого тонкого-тонкого, как у маленького котёночка. И вот этого мне тоже безумно не хватает, — Гриша касается острого подбородка пальцами, дабы приподнять заплаканное личико своего любимого, и целует его нежно в губы. Он обхватывает одной рукой того за тонкую талию и притягивает к себе, усаживая на себя сверху. Маленькие ручки обвиваются во круг его шеи и мужчина просто млеет от этого прекрасного ощущения — когда у тебя есть возможность почувствовать тепло того, от кого сердце не на месте. — Я, конечно, ещё тот свинтус, забыл кое-что очень важное, — говорит со смехом мафиози и достаёт из кармана бархатную, сиреневую коробочку, — Как думаешь, что я там спрятал? — чмокнув Константина, что всё ещё иногда всхлипывал, в губки, спросил тот. — Н-не знаю… Вы… — «Ты». Перестань выкать, не то я себя ощущаю старым дедулей на ходунках, что едва переступает с ноги на ногу, задыхаясь, как шахтёр с двадцатилетним стажем. — Не п-правда. Вы… То есть ты — не такой. — Пойдёшь за меня? — открыв таки коробочку, спрашивает Подоляк, а Костя аж закашлялся от неожиданности. — Либо я сплю, либо мир сошёл с ума. — Это я потерял голову, от тебя, родной. С днём рождения, любимый, — натянув кольцо на правый безымянный пальчик парню, прошептал Гриша, — У нас нет слова «нет», думаю ты понимаешь, что должен сейчас мне ответить, м? — улыбнулся голубоглазый. — Самое большое «Да» на свете… — мужчина смотрит на растерянно-счастливую мордашку своего помощника и сам готов пустить скупую, мужскую слезу. Он точно знает, что в этот раз не ошибся, в этот раз он поступил по зову сердца, а сердце подсказывало, что только этот мальчик подарит ему ту теплоту, тот уют и ту любовь, что всегда так искал мафиози. — Как насчёт того, чтобы взять выходной и послать всё это к чертовой бабушке? Щас закажем вкусные суши, в баре у меня завалялась бутылочка Просекко, посмотрим что-то смешное, а потом… Посмотрим, как дальше пойдёт дело, — проведя рукой по левому бедру своего секретаря, говорил Фараон. — Д-дай мне ещё немного времени, — просит Костя, притулившись своим лбом ко лбу мужчины. — Дам столько, сколько нужно, малыш. — Я хочу те суши с коричнево-белой штучкой… Можно? — Господи, Костик, ты такой смешной. Угорь это. Конечно можно, щас пробьём нормальную круглосуточную доставочку, — Подоляк тыкает пальцами свободной руки по смартфону, а второй крепко прижимает к себе парня, что ласково тёрся о его шею своим носиком и оставлял на ней легкие поцелуи. *** Алексей лениво потянулся, нечаянно стукнув под одеялом ногой Мишу, что тут же что-то промычал и легонько туцнул мужчину в плечо. Мафиози улыбался, глядя на своего любимого мальчика, ласково водя указательным пальцем по изгибам тонкой шейки, а потом глаза цепляются за часы — 08:28. — Михайлик, вставай! Михась, мы проспали!!! — А?! Что?! Лёша, сколько времени?! — Уже половина девятого. Ебать, у меня на девять важная встреча!!! — А у мена на 9:15 экзамен!!! Оба срываются с постели и летят в душ. На скорую руку помывшись и вытеревшись полотенцем, разбежались по комнатах, наспех одеваясь в тёплые вещи, ведь за окном было немного морозно. В гостиной сидели Коля с Кристинкой и пили крепкий кофе, мило беседуя. Затем стали оглядываться на тот круговорот, что происходил рядом — сначала по дому пробежался Михасик в узких джинсах и не застёгнутой рубашке, в поисках своего свитера в полосочку, который он помнил, что точно оставил где-то здесь, после и Алексей немного растрёпанный и рассеянный. — Доброе утро, мышонок. — И вам доброе, я опаздываю!!! — Привет, мам, пап, и я опаздываю!!! Ни Лёша, ни Миша не смотрели куда бегут, поэтому неожиданно ударились друг о друга и, громко шикнув, упали на пол. Всю комнату затопил громкий смех родителей Люцифера. — Да не суетитесь вы так, парни. — Лёша, пока не съешь те бутерброды, что я тебе так старательно готовила, никуда отсюда не выйдешь. Михася, тебя это тоже касается. И кстати, вот твой рюкзак — там уже всё необходимое в универ, а это твой кейс — там всё нужное на встречу. — Спасибо, — в унисон сказали те, быстро приобняв женщину и побежали кушать. — Лёша, может я сам как-нибудь доберусь, тебе же очень нужно на работу… — Начальство не опаздывает, оно — задерживается. Так что ничего страшного, своих я уже предупредил, они чаем моих заморских гостей угостят. — Люцифер, ты у меня самый лучший муж на свете, — парень привстает на носочки, перегибается через стол, что их разделяет и даёт мафиози укусить кусочек своего бутерброда, — Я тебя люблю, — и нежный чмок в губки, на которых было немножко сырной намазки. — И я тебя, ангелочек. Кристина поднимает губы в нежной улыбке, слыша: «Мы поели, спасибо большое!» и косит взгляд в сторону, видя, как Алексей склоняется вниз перед Михасем, берет одну из его ножек и ловко надевает на неё ботинок, зашнуровывая на бантик, то же проделывает и со второй ножкой. Михайлик же смущённо прячет свое личико в ладонях, а потом совсем невесомо целует Дона в щеку, крепко обнимая. После чего они накидывают курточки, туго завязывая шарфы друг другу и, попрощавшись, вылетают пулей к разогретому мерсу на улицу. — Ты видел? — Ага. — Лёша с ним такой внимательный… У него столько было парней, да и девушки когда-то даже были, но ни с кем он так себя не вёл. А на Михасю так смотрит, словно дышит и живёт им. — Можно подумать, я не тебя смотрю иначе, — с шутливой обидой в голосе сказал мужчина, стукнув ногу своей жены под журнальным столиком, за что тут же был награждён красноречивым взглядом. Та вмиг обходит стол и садиться на колени Николаю, что увлечённо что-то читал в своем смартфоне, но ощутив родную и знакомую тяжесть на себе, он лишь отставляет гаджет и крепко обнимает свою любимую. — Ты всегда очень вкусно пахнешь…- зарываясь в пышные кудри своей жены, шепчет тот. — А ты всегда мне это говоришь. — Вижу, я тебя уж слишком разбаловал комплиментами, раз ты каждый раз отвечаешь мне на них колкостью. — М-да, Коль, смотрю на тебя и понимаю, что возраст это всего лишь цифра. Ты, как был дураком, так им и остался, — прыснула та от смеха. — Чего?! Да я тебя щаз! — темноволосая быстро поднялась и побежала от него, — Кристина, я сейчас поймаю тебя! Вот увидишь. Получишь по самое не хочу! — Да-да-да… Ты сначала поймай, а тогда уже обещ-а-а-а-ай!!! Вельзевулу ничего не стоило нагнать свою возлюбленную и одним движением ловко закинуть к себе на плечо. Та даже не ожидала такого быстрого поражения, потому так и удивилась. — Эй! Отпусти-отпусти! Ну ты же знаешь, что я высоты боюсь! — Я рядом, так что бояться нечего. — Чего это ты удумал? Куда ты меня тащишь? — Секрет. — Коль, я боюсь твоих секретов, они всегда какие-то устрашающие… — Ну что за женщина? — седоволосый опускает её на пол, а потом, прижав к себе спиной, целует за ухом, тихо шепча, — Открывай. Голубоглазая с опаской касается дверной ручки, открывая дверь и проходя внутрь комнаты. На кровати лежит муслиновое платье белого цвета, красивый, серебряный браслет и комплектом к нему ожерелье с диамантами, что красиво переливались на свету. — Коль? — Муслиновая свадьба, все дела… Правда, это было где-то несколько месяцев назад… Но вспомнил я только сейчас… И вот решил сделать красивый подарок, — чеша затылок, немного смущённо говорил Николай, иногда кусая губы. Кристина крепко обнимает своего мужа, а потом тихо всхлипывает — какой же он у неё хороший, внимательный, чуткий… Как он её любит! — Хочу увидеть тебя в нём. — Куда ж я его надену, милый, зима на дворе… — Посмотрим-посмотрим, — хитро улыбнулся Арестович, а потом добавил, — В принципе, можно и без платья, я не против. — Дурак! — смущенно пропищала голубоглазая, стукнув своего мужа кулаком в торс. *** Михайлик вбежал в здание теоретического корпуса, быстро летя на 4-й этаж, но, как он успел заметить, все ребята с их потока ещё были на лестнице и дожидались профессора, который тоже задерживался — экзамен перенесли на десять. Он здоровается со своими одногруппницами, обнимаясь с каждой по очереди, и спрашивает, где Витасик, но те говорят, что он куда-то вышел и уже полчаса, как не возвращается. Подоляк стал наяривать ему, но тот не брал трубки и всё время сбивал. Он побежал вниз и столкнулся с ним возле лестницы, что вела в библиотеку, парень, понуро опустив голову, сидел там на своём рюкзаке. — Витася? — А? А, это ты, Михаличь. Шо уже пора, да? — бесцветным голосом говорит тот. — Виталик, с тобой всё хорошо? — присев рядом с кареглазым, спросил Михайлик. — У меня всё лучше всех. Пошли. Он, Гурский ползёт. Михася понимает, что с Кимом что-то не то — не улыбается, не шутит, не прыгает активно, как всегда, из стороны в сторону… Да и в голосе особого энтузиазма мальчик совсем не слышит. На экзамене Михаил Вячеславович решил парней посадить вместе, чему Подоляк был несказанно рад, поскольку, если что, сможет помочь своему лучшему другу. И, когда уже оставалось полчаса до сдачи, Миша, отвлекшись, замечает, что Ким ни слова не написал… Он даже номер билета не написал на бумаге, тихо сидя, вообще застив и думая о чём-то своём. — Пссс, Витася. Витася, миленький, пиши хоть что-то, не то на пересдачу пойдёшь и со стипендии слетишь! — Мне пофиг… Отстань от меня… Михася понимает, что с его другом вообще дела плохи, поэтому, пока профессор что-то там разглядывал в окне, он меняет билеты и подписывает свой листок на имя Виталика. — Ты сдурел? Миша, не надо… — Тише, иди бегом сдавай, только не уходи никуда, подожди меня, хорошо? Пожалуйста. — Ей, дохтори, ви шо там шепчетесь? Ану бігом розсілися. Віталій Олександрович, наліво, Михайле Михайлович, направо! — студент штыкает старосту под бок, мол пусть тот идет и не упускает свой шанс. — Та я вже йду здавати… Михайлик же набирает разгон разве что не спортивной машины и в темпе отвечает на тесты и другие задания, стараясь писать так, чтобы почерк на обоих листах отличался и Гурский ничего не заподозрил. В последнюю минуту он подписывает листок и, сдав работу да попрощавшись с преподавателем, вылетает из аудитории и натыкается глазами на Кима. — А теперь пошли со мной. Расскажешь, что у тебя произошло. Я сейчас позвоню Алмазному, он отвезёт нас в хорошую кафешку. — Миша, прости, что так вышло, я вовсе не хотел, чтобы ты… — Ты помог спасти моего папу — я перед тобой в огромном долгу, так что прекрати вот это вот всё. Идём. — Михась, отпусти, я никуда не пойду. — Да ты мне скажешь наконец-то, что произошло?! — труснул его со всей силы за плечи брюнет, а Ким только горько расплакался и протянул свой смартфон Подоляку. «Віталік, вибач, сонечко, але те, що було між нами в ту ніч — помилка. У мене є хлопець, якого я кохаю, а ти… Це була всього лиш хвилинна пристрасть. Ми люди з різних світів, та й ти ше занадто юний для мене. Забудь, забудь все і живи далі. Всього тобі найкращого.» — Давид? — парень кивнул, — Понятно. То, что было у тебя с ним… Он принудил тебя? — Н-нет… Он с-сказал… С-сказал, что я ему безумно нравлюсь. Что он влюблён, что я особенный… — Ясно, он просто развёл тебя на секс. — Не п-правда, Давид не такой… П-просто. — Что, блядь, «просто»? Давай называть вещи своими именами. Поехали в клинику, сейчас я ему глаз на глобус натяну, — Подоляк итак был не в духе из-за недосыпа и тягучей боли в пояснице, так ещё и этот Арахамия позволил себе такую гнусность по отношению к его лучшему другу, за которого тот готов был порвать и убить! — Миша, не надо! Я не хочу так унижаться! — Он и так уже тебя унизил дальше некуда, но сейчас он мне за всё ответит. Пасть ему разорву! Ким даже не успел ничего возразить, как они оказались в иномарке, на которой приехал Андрей. Михайлик скомандовал ехать в клинику отца — немедленно. Зайдя внутрь, он сразу же стал всех расспрашивать об Арахамии, но те только пожимали плечами и разводили руками. — Кхм… Можно? — Ух ти! Михася! — радостно сказал врач, — Звичайно можна, синочку! Хамелеон сегодня был при параде, как никак первый рабочий день после его валяний на кушетке — новенькая хирургичка, фонендоскоп на шее, но костыль всё ещё при себе — хромота никак не проходила. — Привіт, татусь, як ти? — Помаленьку. Правда лікування в мене тут ще ціла гора і маленький вагончик знизу, але треба працювати. Хворі пропадуть без мене. Здав вже все? — Здав. Я хотів спитати… Де Давід? — Давід взяв лікарняний, він ото вернувся чотири дні тому з того Шанхаю і каже, шо зле себе почуває… Та й я шось чув, віруси там якісь ходять нові. Най посиде, шо вже? Не деспот я якийсь, шоб хворий мед-персонал по клініці ганяти. — Мені треба його адресу. — А що таке? Шось сталось, маленький? — Просто треба. — Та добре, зараз скину. Ти, як сам, Михася, все у тебе добре? Приходи сьогодні вечірком до нас з Надею, повечеряєм, м? Хочеш, я тебе сам заберу? — мягко касаясь пушистой макушки сына, предлагал доктор. — Все добре. Звичайно, тату, я прийду. Я оце тільки справи всі свої вирішу і одразу до вас, — не смог сдержать улыбки мальчик и приобнял своего папу. — Ключика маєш? — Маю, татусь. — Будемо тебе чекати, мавпочка. Хамелеон нежным взглядом смотрит в след своему ребёнку, ощущая в груди приятное тепло — его солнышко, кажется, более-менее приходит в себя, после того ужасного случая, что не могло не радовать. *** Миша разминал костяшки пальцев, сидя на заднем сидении автомобиля вместе с Кимом, что выглядел словно бледная поганка. Алмазный только поглядывал в зеркало заднего вида на них и качал головой — чуял сердцем, что во что-то парни сейчас вляпаются. — Михайлик, давай, я с вами? — Не надо. Лучше съезди к Марсу, у него, как раз скоро обеденный перерыв. Своди его куда-нибудь, да и сам подкрепись, — подмигнул ему Подоляк, выбираясь из машины и помогая выйти своему приятелю, — Пошли, там как раз какая-то тётка в подъезд заходит. — Миш, может, не надо? Я боюсь… Вдруг там этот его… Я не выдержу если увижу его с… — Пошли, я тебе сказал, — брюнет не церемонился, взял того за руку и поволок за собой на третий этаж, тут же безостановочно цокая на красный кружок возле квартиры «44». — Оставьте, пожалуйста, лекарства внизу… Я вам деньги на карточку скину…- послышался сиплый голос по ту сторону. — Давид, мать твою, дверь открывай! Немедленно! Иначе я снесу её нахуй с петель! — жестко сказал Миша, покрепче сжимая руку кареглазого, тот там разве что не заливался холодным потом от волнения и смущения. — Михайлик, уходи отсюда, я заболел, причём чем-то серьёзным. — А когда трахал Витасю, ты был полностью здоровым? Не откроешь дверь, я на тебя накатаю заявление в прокуратуру, за совращение несовершеннолетних, — анестезиолог закатил глаза и приоткрыл дверь. Выглядел он действительно ужасно — слишком бледный, около губ и носа кожа даже приобрела слегка синий оттенок, глаза лихорадочно блестели и сам он очень сильно задыхался, да так, что казалось будто скурил целый блок сигарет. — Давід, що з тобою?! — сразу же выскочил Виталик и кинулся к нему, крепко обнимая. — Нет, отойди, малыш, ты можешь заразиться… Отойди, солнышко. — Не відійду! Що тобі є? Давай, поїдемо в лікарню? Давід, будь ласочка!!! — Витасик, маленький, отойди… Кому гово… — мужчина не договорил — он сильно закашлялся и в мгновении ока потерял сознание. — Миша! Миша, надо что-то сделать! Ему плохо! — паниковал студент, крепко обнимая доктора и расстёгивая верхние пуговицы на его тёплой рубашке, — Давид, пожалуйста, скажи что-нибудь! Я не хочу, чтобы ты умирал! Пожалуйста, Давид!!! Подоляк быстро набрал отца и объяснил ему всю ситуацию. Тот незамедлительно выслал к ним скорую и дал команду в одном из отделений, где поменьше было больных, поместить Арахамию — в никакой инфекционный стационар тот не поедет, Михаил Григорьевич им лично займётся. — Вытирай сопли, щаз будет скорая, Давида будет лечить мой папа. Да и твой, походу, тоже. Давай, я побуду с ним, а ты собери необходимые вещи и глянь, что он тут напринимать успел за всё это время, хорошо? — Миша, я боюсь за него, а вдруг он умрёт? — Никто не умрёт, если ты перестанешь реветь, поднимешь свой тощий зад и сделаешь так, как я говорю! Ким кивнул и пошёл быстро собирать всё необходимое, а так же записал все препараты, которые нашёл на прикроватной тумбочке, последний показатель на пульсоксимитре был — 72% — это пугало студента до чёртиков. В стационаре Александр Викторович сразу же скомандовал подключать мужчину к аппарату ШВЛ и сильно никому с ним не контактировать — он всё же опасался, что Давид привёз им очень «красноречивый» китайский сувенир. — Подключить то подключим, снимать с него мы его потом, как будем? — говорил Подоляк-старший, — Думаешь, это таки та зараза? — У него на рентгене ничего не видно, на КТ признаки пульмонита — такое у нас встречается редко… Да и сатурация низкая, температура высокая… Если он ещё придёт в себя и скажет, что потерял нюх — тогда всё, пиши пропало, больницу придётся закрывать на карантин, Григорьевич. — Либо мы одно из отделений переделаем под инфекционный профиль и тогда никто нас закрывать не будет. Но чем его лечить? В анализах всё указывает на вируску… А это вообще хреново… Я понятия не имею, что с ним делать. У него почему-то очень повышен сахар, гематокрит, д-димеры… Я ничего не понимаю — одно противоречит другому, ещё и этот пульмонит. — Наши дети с ним контактировали и это очень плохо. Вдруг и они заразятся? — Не надо всё так сразу раздувать. Сначала нужно понять до конца, что с Арахамией. От этого и будем отталкиваться. Мазки уже отвезли в лабораторию, результат правда будет готов только через три дня. — Он не выживет, — вдруг сказал Ким. — Выживет. Заключаем пари, Викторович? Кто проиграет, тот моет ординаторскую, по рукам? — По рукам. Григорьевич, ты — отчаянно смелый псих. — Я знаю, поэтому люди у меня и лечатся, — улыбнулся Михаил, отпивая с бумажного стаканчика крепкий американо, даже не подозревая, какое тяжелое время их всех ждёт впереди. В той палате, где поместили анестезиолога была слишком гнетущая атмосфера — полумрак, окна жалюзями закрыты, ещё и этот пикающий звук прибора, который показывал совсем безутешные показатели. Да и мужчина не очень-то торопился просыпаться. — Миша, мне страшно, а вдруг… Вдруг он… — парень не договорил, он разрыдался, громко всхлипывая, бросив голову на торс Давида, держа его крепко за руку, в которой был периферийный катетер. — Віталь, сонечко, послухай мене. Якщо мій тато обіцяв нам, що шось придумає, значить — придумає. Та й твій тато теж дуже мозговитий, разом у них шось та й вийде. — Міш… Якшо в нього оте нове китайське захворювання, то його ніхто не вилікує… Всі про нього мовчать, бо то шось аномальне і не виліковне… То експеримент, який вийшов з-під контролю… В нас в державі навіть не фіксували його офіційно! Ніхто не знає, що з цим робити!!! — брюнет истерил, как ненормальный, а Подоляк всё думал, как же его привести в чувство. — Так. Давай думати логічно, — присаживаясь рядом говорит студент, — Йому твої сльози зара тре? Твою істерику, твої крики? Вони йому легені розправлять і вилікують? Віталік, я поговорю з татом і скажу, шоб він тебе сюди пускав, як мед брата, будеш доглядати за ним, годуватимеш тими в/в сумішами, контролюватимеш подачу кисню — іншими словами, будеш підтримувати йому хоч якось життя. Йди сюда. Миша крепко обнял его, мягко поглаживая по спине, обещая, что всё ещё образуется, что не всё ещё потеряно. По крайней мере он сам в это свято верил — Давид ещё не так безнадёжен. *** Алексея не покидало какое-то странное предчувствие, будто вот-вот и должно что-то плохое случиться. Он рылся в бумагах, каждую проверяя по несколько раз — эти ментовские забеги на главный филиал его фирмы неимоверно действовали ему на нервы. В принципе, он не сомневался, что Бульдог нагнёт своих бывших шавок, дабы те доставали его, как могли. Но Лёша уже не тот зелёный мальчик, управлять собой и подставлять себя — он не даст. Настроение ему испортила Лиза, одна из его новеньких помощниц, показав в интернете «интересную», громко кричащую статью скандального журналюги Бутусова. — Алексей Николаевич, вам нужно задуматься о своём имидже — это не хорошо. Этот беспризорник смеет обвинять вас в махинациях и связи с мафией! Люцифер прикусил щеку изнутри, девушка ещё не знала, что всё, что там пишут о нём — немножко правда. Ведь все карты он открывать не хотел, особенно перед сотрудниками, которые были взяты пока лишь на испытательный срок. — Имидж имиджем, а этого чмыря надо поставить на место, ты права. Надо и на него что-то «хорошенькое» нарыть, — демонстративно показывая кавычки, подметил мужчина, Елизавета только хмыкнула и сказала предоставить это ей — обещала постараться решить проблему. Арестович подмигнул помощнице и принялся дальше разгребать дела, которых почему-то становилось всё больше и больше… С головы не вылазит та статья, те проверки — совсем ему это не нравиться, видимо Святослав Геннадиевич, он же Бульдог, решился серьёзно взяться за месть. Чем присадить этого ублюдка, мафиози пока не знал — ведь тот отмотал свой срок и теперь являлся «законопослушным» гражданином. Хотя брюнет хорошо помнил, что Святик и «закон» ходят по разным улицам и живут в других концах города… Отвлёк от грустных дум его телефонный звонок — от раздавшейся мелодии входящего вызова всё потеплело в груди, звонил его мышонок. Улыбка тут же озарила хмурое лицо Люцифера и он поспешил ответить: — Да, малыш? «Лёша, как у тебя дела? Всё хорошо с той встречей? Не было проверок?» — Всё в ажуре, зай, не беспокойся. Лучше расскажи, как у тебя дела, сдал? «Сдал. Меня сегодня папа к себе пригласил, так что, скорее всего, я останусь у него с ночёвкой. Ты не возражаешь?» — Конечно нет, детка, всё правильно. Тебе и семьёй надо побыть, а то ты всё у меня да у меня. «Ты — тоже моя семья, Люцифер.» Алексей от услышанного затаил дыхание, наслаждаясь тем, как сердце радостно бьётся от слов Подоляка. В голову пришла одна спонтанная, но очень интересная мысль, которую захотелось воплотить в жизнь. — Михася, а що ти робиш завтра вечором? «Повертаюсь до тебе, а що?» — Як ти дивишся на те, щоб ми кудись сходили, м? «Ти мене шо, на здибанку зовеш?» — А що не можна? — хихикнул Арестович, — Я просто так собі подумав, що ми ніде толком не ходили, не гуляли разом, а ті дві поїздки в передмістя Бучі взагалі не рахуються, то таке… «Та чого? Мені сподобалось, особливо, коли на санках катались.» — Як буде можливість, я тебе ще покатаю, коть. Ну то що, сходимо кудись? «Добре, коханий, куди скажеш, туди й підем. Люблю тебе.» — А я тебе, мишенятко. Міцно-міцно обіймаю і цілую за вушком. «А я цілую у щічку. Па-па, Льошенька!» — Па-па, ангелочок, — отключаясь, сказал Алексей и довольно улыбнулся сам себе — надо взять билетики в кино, зарезервировать столик в каком-то крутом заведении, ну и конечно, забронировать номер в первоклассном, центральном отеле. *** Надя несказанно обрадовалась, когда услышала, что Михайлик таки придёт в гости. Она пораньше ушла с работы и приготовила вишневый пирог. Где-то в часов 6-ть блондинка услышала, как открылась входная дверь и тонкий голосочек: — Мам, привет! Это я — Михась. — Слышу-слышу, — тут же вытирая руки о вафельное полотенце, говорит та и бежит встречать своего сыночка, — Давай сюда курточку, малыш, — она помогает ему раздеться и кладёт рюкзачок на тумбочку, — Ручки умоешь, агась? — Агась. Папа ещё сказал на всякий случай принять душ, они там Давиду какую-то китайскую инфекцию приписывают… — Ой, Господи, твой папа такой порою мнительный. — Он просто переживает за нас, мамуль. — Иди в душ, котёнок, я тебе пижаму сейчас дам, ту твою любимую, кугу… Как оно там? — Кигуруми, мама, спасибо. Парень снимает с себя все вещи, закидывая в стиралку, переступает через бортик и блаженно прикрывает глаза, ощущая тёплые струйки, что приятно обволакивали кожу. Затем насухо вытеревшись, запрыгнул в пижамку-медведя, надевая плюшевые тапочки. — Ма-а-ам, у вас есть фен? — Конечно есть. Иди сюда, я тебе волосики посушу, м? — Нэ, я уже взрослый я сам могу, — смущённо сказал Михась, на что словил на себе лишь удивлённо-обиженный взгляд своей мамы, — Х-хорошо… Надя обрадовалась, словно маленький ребенок — усадила брюнета на стульчик и зарылась в его волосы пальчиками смазанными масочкой из чёрных капсул для мягкости прядок. После, в ход пошёл фен, которым она всё тщательно просушила и даже красиво уложила волосы назад. — Ну смотри, какой ты у меня хорошенький! — Спасибо, ма. — Что-то ты без настроения, солнышко. Тебя обидел кто? — Нет, всё нормуль. А чем это так вкусно пахнет? — принюхавшись, спросил кареглазый. — Пошли со мной, — Надежда отставила фен и мягко взяла студента за руку, посадила на кухне и угостила вкуснейшим вишнёвым пирогом, а так же сделала хороший, успокоительный чай. — Дякую, мамусь, смачне таке. — Їж, золотко. Хочеш, я ще тобі наріжу? Скільки скажеш, скільки захочеш. — Нє, я так розтовстію і Льоша мене розлюбить. Ми й так сьогодні вночі з ним і дядьою Кольою пів холодильника обчистили, я боюсь шо все піде в бочки і тоді все — Люцифер буде сміятись з мене. — Та не буде він з тебе сміятись, коть. Ти й так, як патик, худий. Хіба щочки маєш милі-милі, як у хом’ячка, — Малиновская с мягкой улыбкой смотрит на своего ребёнка, большим пальцем смазывая у него с той самой щёчки, как у хомячка, вишневый крем. Потом они идут в его комнату, расположившись там на милой полутораспальной кровати, застеленной пледом с забавными мышонками в комбинезонах. Мальчик тянется рукой за маленьким розовым слоником, что ему ещё осенью купил папа и прижимает того к себе, пальчиками тиская милые лапки и мягкий хоботок. — Михасик, ти нічого не хочеш мені розповісти? — начала из далека Надежда. — Нє? А шо розповідати? З Льошей у нас все добре, він багато допомагає мені, особливо з навчанням, коли я щось запам’ятати не можу. Мама-Христинка вічно хоче мене загодувати і одягнути двісті светрів одразу, лиш би я не замерз і не був голодний… Дядя Коля постійно десь пропадає, та й Льошику він зі всіма справами хоче допомогти, ознайомлюється там зі всім. Все добре. — А тут у тебе все добре? — мягко положив руку на грудь Мише, спросила женщина, — Михайлик, я все знаю. І про той вечір, як в тата стріляли, і про таблетки. Михась сразу же отвернулся от женщины — щёки смущённо полыхали от стыда и от понимания того, что мама обо всём этом узнала. Как теперь смотреть ей в глаза, он не имеет ни малейшего понятия, а отпираться и говорить будто это всё не правда, не имеет никакого смысла, но мальчик всё равно попытается. — Зайчик… — Мам, вас хтось надурив, то не п-правда. — Добре, хай буде, просто йди сюди, — Надя крепко его обняла, целуя в приятно пахнущую макушку, — Я, як завжди, дізнаюся про все в самому кінці. Пасу задніх, як би сказав твій дєда Гріша… Мені через це дуже перед тобою соромно, Михайлику. Ти постійно зі своїм болем боришся сам, не хочеш розказувати ні мені, ні татові, хіба шо там пару слів дєду кажеш, і то він певно клєшньою з тебе то все дістає… — Мам, ну не було нічого такого…- всхлипнув, сказал Михасик. — Тихенько, котик. Ну чого ти плачеш? Хороший мій, не треба плакати. В житті всяке буває. Думаєш, я така свята була? До зустрічі з твоїм татом було всяке, та й після нашої розлуки, я творила ще ті «діла» — антидепресанти жувала, як цукерки, аби не загнутись… Я хотіла тобі сказати — те, що сталося, звісно жахливо, але це не є підставою завершувати життя. Ти ж такий хороший хлопчик, розумний, перспективний, багатий. Знаєш, скільком людям ти можеш добрих справ зробити і допомогти? Надежда бережно обнимала своего ребёнка, стараясь делать вид, что не замечает его слёз — ведь тот всегда стыдился плакать перед ней. Она целовала его в мягкую макушку, иногда укачивая, как младенца. — От була б я тоді нажерлась того крисіного яду — і тебе б погубила в животику і сама б подохла, а що тоді? А як тоді? — говорила светловолосая, пытаясь сама не разрыдаться от не самых приятных воспоминаний. Михась всё время прятал своё личико, уткнувшись носом маме в животик, боясь поднять голову и посмотреть на неё. Он страшился увидеть в её глазах презрение… Но разве могла Надя так смотреть на своего малыша? На свой лучик света? На своё спасение! — А як тато тоді мене діставав, як ти народився? Ти ж був зовсім немовлятком, їсти хотів, а в мене молока через стрес не було, і він мені шкодував грошей на ті прокляті манки-кашки… Хотіла знов закінчити все, ну і? З ким би ти залишився, маленький? — М-мам… — Чшшш. Послухай. Треба завжди думати про наслідки своїх дій. Завжди, сонечко. Ти — дуже талановита дитина, ти таких висот можеш добитись, шо нам з твоїм татом й не снилося. Не губи себе раніше долі — у кожного своє призначення і кінець свій так само. Пообіцяй, що більше не робитемеш таких дурниць? Ліпше прийди до мене, розкажи все, поділись, я завжди тебе вислухаю, шо б не сталося — я завжди буду на твоєму боці. — Ти не с-сердишся на мене? — Як я можу на тебе сердитись, кошеня? Не придумуй, — блондинка целует парня в нос, а затем и в лобик, вытирая набежавшие солёные капли с карих глаз, нежно-нежно обнимая, — Мультіки? — М-мультіки, — с улыбкой сказал Михасик, покрепче прижимаясь к маме.

Тем временем вернулся папа

Подоляк-старший устало свалился на пуфик в прихожей, расшнуровывая свои ботинки и тут же улыбаясь, видя знакомую курточку на вешалке. Он быстренько принимает душ, переодевается и идёт в комнату своего сына, видя, как тот с мамой в обнимку лежит и смотрит мультик про смурфиков. — Псс. Ану суньтеся, — те, как завидели его, широко улыбнулись и тут же освободили немного места и для мафиози, — Привіт, мої котусі, — он нежно чмокает Надю в губи, а затем Михайлика в макушку, — Ти з ночовочкою, моя манюнька? — Агась. Я вже Льошику написав. Як там Давід? — Ним поки займаються Кім і Венькович — той інфекціоніст крутий… Подивимось, шо завтра скажуть. Хоча я вже кажу, шо то треба колоти інсулін і капати, бо кров в нього густа як кісіль, ше й цукор дуже високий. — Тату, пообіцяй, шо ти зробиш все необхідне? Просто… — Шо, зайчик? — В нього з Віталіком там… Дружба дуже міцна. — Чув я їхню дружбу, коли лежав в палаті, а вони в сусідній маніпуляційній на нічному дежурстві тра… Кароче… Вікторович, як взнає, він Давіда зніме з ШВЛ-у і заколе ларингоскопом, — оба Подоляки расхохотались, а Надя только покачала головой — вечно они там секретничают между собой. — Міш, їсти не хочеш? — тот только замотал головой и ещё раз чмокнул свою жену, но уже в висок. Они так сидели до глубокой ночи, смотря смешные мультики один за другим. Михасик чувствовал себя, как никогда защищённым, любимым и нужным — ведь рядом были самые дорогие люди — родители, что никак не могли им налюбоваться, то поглаживая по тонких запястьях, то зарываясь в пушистую шевелюрку пальцами, то синхронно щекоча, заставляя парня заливисто смеяться на всю комнату. — Міш, — шепотом позвала его Надя, — Малий заснув. — Бачу-бачу. Треба вже потихеньку йти, нехай відіспиться, все-таки в нього був тяжкий день. Ти йди, а я його вкладу, добре, сонечко? — Добре. Светловолосая аккуратно привстает и тихонечко идёт из комнаты Михасика. Хамелеон же одним движением кладёт его на подушку, пытаясь не разбудить, но тот дрыхнет без задних ног, ещё и мило причмокивая губами во сне. Михаил расстёгивает верхние пуговицы на пижаме, дабы осмотреть детальней те следы — сойдут ли они сами или всё-таки придётся обращаться за помощью к дерматологам? Но кажется шрамы потихоньку затягивались, а ещё карие глаза увидели уйму свежих засосов — значит у них с Арестовичем после того случая уже всё-таки что-то было и это очень-очень хорошо, так Михася поскорее забудет тот кошмар. — Льоша, відвали, — сквозь сон говорит мальчик, чувствуя чужую руку на грудной клетке, полагая, что это к нему мафиози пристаёт, — Я спати хочу… Я дяді Колі скажу… Він тебе крос бігати заставе… Ну Льоша… Брюнет только тихо смеется, застегивает обратно пижаму и мягко касается тёмной макушки, оставляя на виске едва ощутимый поцелуй: — Солодких снів тобі, синочку, — врач плотно укрывает того одеялом и гасит свет, тихонько закрывая за собой дверь. — Міш, як ти себе почуваєш? — Нормально, сонце. Не хвилюйся, добре, квіточка моя? — зеленоглазая прижимается к нему, руками окольцовывая во круг талии, кладя голову туда, где должно быть сердце, — Шо, Надюш? — Міш, я тебе дуже люблю. Як мені за тебе не переживати? Я завжди за вас обох переживаю. — Поговорила з ним? — Так, але все одно відчутно, шо він якось… В мене таке враження, шо він соромиться зі мною говорити, розумієш? — Ну такий вже він у нас сором’язливий хлопчик, що поробиш? Ти — жінка, ше й мама, він хоче в твоїх очах виглядати сильним і кремезним, а не якимось слабаком. Надь, він всіх нас по-своєму любить. Тебе, мене, дідуся, Льошку, тьотю Хриську, дядю Колю, навіть Алмазного. — Хочу, щоб він частіше до нас приходив. Мені його так не вистарчає. Ну шо ті телефонні дзвінки? То не то. Він ж такий хорошенький, як ясне сонечко — переступить тільки поріг хати і все — в дома тепло і комфортно. — Надюсь, та буде він приходити, не переживай, попереду канікули ж. До речі, десь там мені присилали списки їхні, в топку кращих наш малий попав, того семестру навіть підвищену стипендію буде мати. Він такий молодець. — А тебе, я бачу, гордість так і розпирає, — засмеялась Надежда, мягко ущипнув его за бок. — Ти просто синків наших професорів не бачила — одно на маріхуані, друге на кокаїні, третє в університет, як до церкви на Пасху приходе — раз в рік. Шалапаї. А про нашого Михасика говорять тільки хороше. Ним не можливо не гордитися, то — мрія, а не син. Син, якого мені подарувала ти, кохана. Светловолосая привстаёт на носочки и тянется к губам своего мужа — тот не заставляет себя ждать, наклоняется в ответ и, мягко притянув к себе за талию, нежно целует. Хамелеон счастлив, как никогда, ведь рядом есть всё, что так ему необходимо — верная, любимая жена, умный и просто прекрасный сыночек, ну и, конечно же, папа…

Которого он тоже по своему очень любил,

пусть и не показывал этого!