Я составлю для тебя плейлист

      Ран поднимается по лестнице, звеня ключами от квартиры. Он порядком подзадолбался за сегодня и чувствует скопившуюся в плечах и шее нервозность, растекающуюся от предплечий, неприятно будоража кожу и мышцы до самых костей. Он невольно ведет по ним ладонью — мягкая, гладкая на ощупь ткань его дорогого брючного костюма дарит ощущение комфорта и немного унимает раздражение. Ран делает глубокий вдох, сбрасывая с себя его остатки, и опускает руку на перила. Еще один лестничный пролет, и он будет дома. Примет ванну, выпьет чай с шоколадкой и ляжет спать.       Давай, Ран Хайтани, расскажи вселенной о своих планах. Слышишь гул в ушах? Это звук, с которым они ломаются.       На последней ступеньке, почти у самой двери в их с братом квартиру сидит, привалившись к стене, худой подросток. Мешковатая толстовка, узкие рваные джинсы — ничего необычного, только вот лежащие на коленях руки испачканы кровью, хотя намека на разбитые костяшки нет. Ран поднимает взгляд к его лицу — оно тоже в крови, нос разбит, и переносица уже слегка припухла, а на скуле расцветает расплывчатый и яркий, как туманность на снимках, синяк.       Он, кровь и розовые волосы парня на контрасте с демократично-серыми стенами подъезда («Холодный серый номер девять в цветовой палитре Pantone», — зачем-то припоминает Ран) выглядит уж слишком ярко — до пестрения в глазах, до вспыхивающих где-то в затылочной доле фейерверков.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Ран без церемоний.       Парень поднимает на него чуть затравленный взгляд, и Ран готовится к тому, что сейчас он будет огрызаться, но он лишь кротко опускает голову и смотрит на собственные ладони. Всего мгновение, а затем поднимает снова и смотрит прямо на Рана глазами удивительного цвета, почти бирюзовыми и такими по-взрослому уставшими, что Рана колет совесть.       — Извините, я уже ухожу, — шелестит он. Ран отчего-то не может оторвать от него взгляда — следит за каждым микродвижением чуть пухловатых губ с трещинками на нижней, смотрит на шрамы в уголках рта — они не портят совершенно его миловидное лицо, но представлять обстоятельства, в которых этот парень получил их, страшно.       — Куда? — вскидывается Ран.       — Простите, но это уже не ваше дело, — слышит он в ответ. Мягко, но упрямо. Безапелляционно. Парень приподнимается со ступеньки и начинает движение вниз. Медленно, ухватившись за перила — Ран видит, что каждый шаг причиняет ему страдание — не в теле, в голове. И еще то, что он очень старается не подавать вида и сохранять нормальное выражение лица вместо того, чтобы морщиться от боли.       — Не мое, — подтверждает Ран и тут же выставляет в сторону руку, преграждая ему путь. — Но это не значит, что мне должно быть все равно, — добавляет мягко и скользит глазами по лицу парня.       Когда их взгляды встречаются, Ран практически тонет в неверии, плещущемся в глазах напротив. Радужки, ставшие похожими на бурное море, волнуют и зачаровывают его, и есть в этом что-то такое, что никогда и ни к кому не бывший сердобольным Ран понимает: он не может взять и позволить этому парню уйти просто так.       — Не убегай, — как можно мягче просит он. — Пожалуйста. Позволь я хотя бы обработаю твои раны.       Парень хмурится.       — Зачем?       Хотел бы Ран знать ответ на этот вопрос, но его не было. И думать об этом сейчас ему не хотелось. Выдумывать в оправдание какую-нибудь альтруистичную чушь, впрочем, тоже.       — Не знаю, — честно говорит он и пожимает плечами.       — Из жалости? — предполагает парень. Ран кривится. — Или потому, что вы маньяк, заманивающий к себе побитых старшеклассников, — выдвигает он еще одну версию и лукаво улыбается одним уголком рта. — Я читал недавно о ком-то похожем в новостях.       — Нет, не читал, — возражает Ран. — Ты только что это придумал.       — Как вы можете быть в этом уверены? Вы знаете всех маньяков и извращенцев Токио в лицо?       Ран честно пытается сохранять серьезное выражение, но уже спустя секунды три не выдерживает и начинает смеяться.       — Как тебя зовут? — успокоившись, спрашивает он.       — Харучие, — представляется парень.       — А я Ран, — говорит он, и Харучие отвечает на это вежливым легким поклоном. — Теперь, когда ты знаешь, как меня зовут, и вопрос насчет маньяков-извращенцев может считаться закрытым, давай все-таки поднимемся ко мне и обработаем твои раны. Идет?       Харучие кивает и мягко улыбается.       — Идет.       В квартире Рана светло и просторно. Небольшая прихожая плавно перетекает в широкую гостиную. Диван в ней цветом походит на подъездные стены, а сами стены выкрашены в бледно-фисташковый. Глядя на это Харучие чувствует спокойствие, и еще ему кажется, что Ран в своем графитовом костюме, с сиреневого цвета волосами вписывается в этот интерьер идеально и в целом очень красив.       — Хочешь воды или что-то перекусить? — предлагает Ран, двигаясь в сторону соединенной с гостиной кухни. Он вешает пиджак на спинку барного стула и, не дожидаясь ответа, наполняет два стакана водой из бутылки, стоящей на тумбе рядом с чайником.       — Иди сюда, выпей воды, — зовет он. — А я принесу аптечку.       Харучие повинуется и, не сводя с Рана глаз, подходит к стойке и усаживается на стул, соседний с тем, на котором висит его пиджак. Заметив это, Ран улыбается одними уголками губ, но у Харучие что-то сжимается внутри в тугую пружину от этой улыбки. Ран не выглядит как кто-то, кому хочется доверять безоговорочно — скорее как человек, который обведет тебя вокруг пальца, но сделает это настолько изящно, улыбаясь при этом так обольстительно, что ты поймешь, что тебя облапошили, спустя полчаса стояния в чистом поле без ключей, телефона и штанов. И все равно будешь рад, что это случилось именно с тобой. Но вместе с тем ему хочется открыться — не сразу и не полностью, но он чувствует, как тлеет внутри это робкое, боязливое ощущение, и ему в кои-то веки не хочется его в себе задушить.       Едва Ран выходит из кухни, Харучие укладывается щекой на столешницу: от этого странного чувства голова заболела еще сильнее. Кафель кухонного фартука режет белизной по глазам, и в глазницы будто втыкаются раскаленные спицы. Харучие слегка мутит. В ушах шумит. Он прикрывает глаза и лежит, думая о том, что этой кухней, похоже, пользуются очень редко. И еще о том, что техника в ней стоит, наверное, как все, что есть в квартире, где он живет.       — Эй, ты чего? Тебе плохо? — окликает его быстро вернувшийся Ран. Беспокойство, сквозящее в его голосе, кажется Харучие настоящим — это отчего-то трогает его и придает ему сил. Он отнимает голову от поверхности столешницы и пытается выровняться в пространстве, но чувствует новый укол боли.       Ран подходит ближе — их разделяет лишь барная стойка, но расстояние между их лицами ничтожно — и смотрит в его глаза.       — Так сильно болит? — он даже не ждет ответа, да и звучит это больше как констатация факта, чем как вопрос. Он чуть отстраняется, роется в аптечке и когда наконец находит то, что нужно, выдавливает из серебристого блистера таблетку и кладет ее перед Харучие. Пододвигает ближе стакан воды и видя, что Харучие не реагирует, поясняет:       — Таблетка от головной боли. Не волнуйся, я бы не стал предлагать наркотики детям.       — Я не ребенок, — возражает Харучие.       — Сколько тебе?       — Почти восемнадцать.       Ран замолкает. Выражение задумчивости на его лице смущает, но при этом он не выглядит удивленным. Харучие смотрит на него внимательно прежде чем спросить:       — А сколько тебе?       По его лицу трудно определить возраст: черты его изящные и аккуратные, гладкие, без явных мимических морщин. Ему может быть как двадцать пять, так и тридцать или даже тридцать пять, учитывая его грацию и манеры.       — Мне тридцать, — небрежно бросает он как что-то само собой разумеющееся. — А теперь будь добр, прими таблетку и позволь мне обработать твое лицо.       Харучие кладет таблетку на ладонь и берет свободной рукой стакан, но почти тут же, едва его донышко отрывается от поверхности столешницы, ставит его обратно.       — Можно еще вопрос? — поднимает он взгляд на Рана. Тот кивает. Но едва Харучие открывает рот, спрашивает:       — Как я узнал, что у тебя болит голова? — Харучие кивает, опешив. — Обратил внимание, как ты спускался по лестнице. Так, словно тебе в голову, в самое основание черепа воткнули раскаленную арматурину, — поясняет он, а затем спохватывается: — Тебя не тошнит? Голова не кружится?       — Нет, — чуть помедлив, отвечает Харучие и проглатывает таблетку, запив ее водой. Его, конечно, слегка подташнивало, но он по правде не думает, что это и его травмы как-то связаны. — Просто больно. Меня не били по голове, только по лицу, — чуть тише добавляет он, надеясь, что если это не успокоит Рана, то хотя бы снимет этот вопрос.       — Мм, — многозначительно тянет Ран. Ему не нравится, что Харучие так спокойно говорит об этом — как будто это не в первый раз. Он смотрит на него пристально, словно рассчитывая прочесть что-то на его лице или в глазах — там нет ничего, кроме усталости и следов побоев, но затем к этому всему примешивается еще и напряжение. Рану хочется многое у него спросить — Харучие видит это, и это его пугает.       Ран еле сдерживается: слабаки, сдающиеся под напором обстоятельств, всегда бесили его. Харучие не похож на кого-то из них, но все же позволяет себя избивать и говорит об этом так спокойно, как будто его не ударили по лицу, а всего лишь обсчитали на пару иен в каком-нибудь маленьком круглосуточном магазинчике.       — Ран-сан, — выдыхает Харучие, и Ран возвращается в реальность. Чуть трясет головой, будто отмахиваясь от странных мыслей, и прочищает горло.       — Извини.       Он вынимает из аптечки ватный шарик, на мгновение опускает его в свой стакан с водой, отжимает лишнюю влагу и тянется пальцами другой руки к лицу Харучие.       — Ты позволишь? — интересуется с деловитой мягкостью и, дождавшись ответного кивка, аккуратно фиксирует его подбородок большим, указательным и средним пальцами, чуть приподнимая. — Говори, если вдруг будет больно или неприятно, — просит он и деликатно касается ваткой кожи над верхней губой.       Харучие замирает. Прикосновение прохладного ватного шарика — не неприятное, но мокрое. Ран немного нажимает на кожу, потому что только так можно смыть уже засохшую под носом кровь, и он настолько в этот момент сосредоточен, что выглядит как выточенное из мрамора изваяние — холодное, без эмоций, но очень красивое. Харучие бессознательно нервно облизывается кончиком языка, закусывает от волнения губу и тут же шипит: она была разбита три дня назад и не зажила еще до конца, а он совершенно об этом забыл.       В ответ на болезненное шипение Ран тут же отдергивает руку.       — Извини, — тихо говорит он. Харучие качает головой. Мягко смыкает пальцы на его запястье и возвращает руку Рана с ваткой к своему лицу.       — Я сам виноват. Не стоило кусать губу, — потупившись, говорит он и неловко убирает руку. Ему, на самом деле, стоило больших усилий не отдернуть ее — он коснулся Рана и лишь потом понял, что это может показаться неприемлемым: они знакомы полчаса от силы, и если Ран спросил разрешения на то, чтобы тронуть его, то он сделал это без предупреждения, просто потому, что захотелось.       — Губа сильно болит? — поинтересовался Ран, вглядываясь в его лицо. Харучие вдруг чувствует смущение от столь пристального взгляда. Хочется отвернуться. А еще лучше — сбежать, чтобы эта странная, неловкая ситуация стала лишь воспоминанием — наверняка болезненным и стыдливо-сладким, потому что все эти взгляды и прикосновения, и голос Рана, и его образ — от всего этого даже сейчас приятно тянет где-то пониже пупка, а прежняя пугливая неуверенность сменилась теплым чувством, ради которого хочется быть рядом. Харучие не чувствовал ничего подобного раньше, но один взгляд на Рана осаждает его. Внушает ему мысль о том, что все, что он чувствует сейчас — мимолетно, лишь акт заботы о побитом подростке, не более.       Пока Харучие размышляет над всем этим, Ран заканчивает оттирать кровь с его лица. Вода в стакане окрасилась в блекло-красный. Он бросает в нее ватку, потому что с этим разберется позже, и осторожно, стараясь действовать нежно и мягко, ощупывает переносицу. Нос не сломан. Ран берет в аптечке мазь от ушибов и выдавливает немного себе на мизинец. Касается припухших участков очень осторожно, едва прижимая подушечку пальца к коже, а затем проделывает то же самое с синяком на скуле.       — Ну вот, — говорит он, наконец закончив. — Через недельку заживет.       Он отодвигается, чтобы в последний раз осмотреть лицо Харучие и оценить результат своих трудов, и вдруг замечает, каким внезапно поникшим тот выглядит.       — Эй, — тянет Ран, осторожно беря его лицо в ладони. — Ты из-за этого расстроился? Неделя — это не так и много.       Он пытается шутить, понимая, что дело заключается вовсе не в этом. Но все, что он мог сделать для этого парнишки, он сделал. Придумывать еще что-то? Успокаивать? Обещать? Ран не хочет брать на себя такую ответственность, в этом он может быть с собой откровенен. А еще в том, что Харучие ему и правда понравился, и…       Раздается тихий щелчок замка входной двери. Харучие вздрагивает — Ран чувствует это ладонями; лицо его делается испуганным, а глаза округляются.       — Не бойся, — мягко говорит Ран и успокаивающе гладит его по скулам большими пальцами. — Это мой брат. Он может быть не очень вежлив, но ты не принимай это на свой счет, просто его плохо воспитали.       — Также, как и тебя, — слышится из прихожей, — иначе почему ты ушел на час раньше и оставил меня наедине с Коко? Я думал, он меня сожрет, — устало жалуется вошедший, на ходу расстегивая пиджак. — Кто это?       — Харучие, — обыденно отвечает Ран. — А это мой младший брат Риндо.       — Приятно, — кивает Риндо. Судя по лицу, это не совсем то, что он испытывает — смесь эмоций, которые можно прочесть на нем, скорее стоило бы охарактеризовать как что-то между безразличием и любопытством. Харучие, впрочем, не расстраивается и не смущается, а лишь позволяет ему разглядывать себя несколько секунд, прежде чем с легким поклоном произнести:       — И мне, Риндо-сан. Извините за вторжение, я уже ухожу. Спасибо, что помогли мне, Ран-сан, — говорит он Рану и также кланяется. В глубине души он надеется, что Ран предложит ему не уходить так скоро, задержаться немного, но тот лишь кивает.       — Я провожу тебя, идем.       Закрыв за Харучие дверь, Ран возвращается к барной стойке. Риндо сидит на стуле, его пиджак, также, как и пиджак Рана, теперь висит на спинке. Он задумчиво вертит в пальцах стакан с кровавой водой, слегка покачивая им из стороны в сторону, но услышав приближение Рана, прекращает свое занятие и поднимает на него взгляд.       — Ну и что это за акт невиданной доброты? Ты даже в детстве бездомных животных домой не притаскивал.       Ран мягко усмехается. Обходит Риндо и, встав у него за спиной, опускает ладони ему на плечи и принимается мягко разминать напряженные мышцы.       — Я не знаю, — честно признается он и устало опускает подбородок ему на макушку. ***       Риндо забывает об этом парнишке — Харучие — уже спустя сутки или чуть больше. Столько работы наваливается, еще и Ран улетел вместе с Коконоем на какие-то там важные переговоры в Киото, которые растянулись на несколько дней…       — Долбаная змеюка, — шипит Риндо себе по нос и ругается. Рана нет дома уже четвертый день, а без него ни спать, ни есть, ни работать толком не выходит. То есть, работать у Риндо не выходит по большей части без пинков Коконоя, но история не об этом, а о том, что он чертовски без Рана скучает.       Он идет домой из ближайшего супермаркета, в котором со дня переезда не был, на самом деле, ни разу — спасибо сервисам доставки продуктов и Рану, который всегда ходил в магазин, когда Риндо очень чего-то хотелось — и сегодня зашел туда после работы скорее ради развлечения. Не очень ему хотелось возвращаться в пустую квартиру, без Рана она казалась холодной и неуютной и очень быстро ему опостылела.       И вот сейчас, медленно двигаясь в сторону дома, он задумчиво смотрит по сторонам и думает о том, что если переговоры продлятся еще день, он лично прилетит туда и снимет с Коко его змеиную шкуру. И вдруг ему бросаются в глаза выглядящие на фоне спокойного цвета светлого фасада уж слишком знакомые розовые волосы.       Снова с какими-то синяками на лице, мальчишка плетется, игнорируя скорость людского потока, с видом, как будто он очень давно и навсегда от всего устал. Их взгляды встречаются всего на мгновение — Риндо даже не может быть уверен в том, что Харучие его узнал, но затем он отворачивается и опускает голову.       Риндо почти позволяет идущей в противоположную сторону по широкой улице толпе увести себя, но вдруг, опомнившись, неожиданно даже для себя выставляет руку в сторону и хватает Харучие за локоть.       — Куда пошел?       Опешивший Харучие оборачивается, вздрогнув от неожиданности, и смотрит на Риндо своими большими, обрамленными пушистыми ресницами глазами.       — Риндо-сан?       — И тебе привет, — бухтит Риндо, подтягивая его к себе ближе. — Что опять с твоим лицом?       Харучие опускает взгляд.       — Ничего страшного, заживет, — говорит он тихо. — Можно я пойду?       — Куда? — спрашивает Риндо, резко и раздраженно, так, что даже становится немного не по себе, сразу обоим. Прокашливается и добавляет уже чуть мягче: — Ты куда-то торопишься?       — Нет, — качает головой Харучие, — просто…       — Тогда пошли к нам, — перебивает его Риндо. — Ран в командировке, поужинаешь со мной, фильм посмотрим? Задолбался я сидеть один, — честно признается он. Наконец отпускает руку Харучие и, разглаживая ладонью складки на рукаве его толстовки, виновато добавляет: — Извини.       — Все нормально, Риндо-сан, — успокаивает его Харучие и смотрит на него пристальным, но мягким, почти ласкающим кожу взглядом.       Риндо другой. Он кажется Харучие жестким снаружи, крепким, почти непробиваемым и на Рана совсем не похож, за исключением разве что глаз: нет в нем этой кошачьей, хищной вкрадчивости, чарующей и притягивающей, сквозящей в каждом его жесте, каждой черте и каждом движении. Он весь прямолинейный — и в выражениях, и в том, как выглядит и как себя подает, но все равно красивый — пусть и иначе, чем Ран, но обладающий своим собственным очарованием. Рядом с ним, также, как и с Раном, не то чтобы уютно, но спокойно — так, когда чувствуешь себя в безопасности. Поэтому он подходит к Риндо почти вплотную и становится за его правым плечом.       — Идемте, Риндо-сан, — покорно говорит он.       Харучие никогда не любил и не умел пользоваться чьей-то добротой, но и то, что произошло несколько дней назад, и то, что происходит сейчас не напоминает ему какой-то альтруизм в чистом виде. Он и сам не знает, что это и почему это имеет место быть, но отчего-то ему кажется, — по мимолетному выражению лица Риндо, — что тот тоже не до конца все понимает. Но это все же лучше, чем идти домой и там снова попадаться под горячую руку, а какое-никакое ощущение защищенности — то, что он испытывает настолько редко, что тянется к этому подсознательно, отметая и игнорируя все остальное. Это, может быть, неправильно, но что в его теперешней жизни можно вообще охарактеризовать этим словом? Поэтому он идет вслед за Риндо, поднимается вместе с ним в квартиру и, тихо разувшись, следует в кухню.       — Ты голоден? — спрашивает Риндо. Он вынимает из пакета один за другим четыре контейнера с готовой едой, пару жестянок кока-колы и ведерко мороженого с маршмеллоу. — У нас есть кацудон с рисом, — начинает перечислять он, — приготовленные на пару овощи и лосось, салат с курицей и ананасами и… — он берет в руки четвертый контейнер и поднимает взгляд на Харучие.       Тот сидит напротив, подперев голову рукой, и смотрит на него, будто зачарованный. На губах застыла легкая улыбка, глаза чуть блестят. Даже с заживающим синяком на одной щеке и, кажется, совсем свежим — на другой, он видится Риндо очаровательным.       — Что ты так смотришь? — смущенно спрашивает он. — У меня что-то на лице?       Риндо поворачивается ко встроенному рядом с варочной поверхностью духовому шкафу и пытается высмотреть что-то в его натертой до блеска стеклянной дверце. Но обнаруживает лишь чересчур сияющие глаза и, кажется, чуть покрасневшие щеки.       — Итак, что ты будешь? — повернувшись обратно к Харучие, спрашивает он.       — То, что не будете вы, — скромничает тот. — Мне, в общем-то, все равно, если честно.       Риндо кривится:       — Ответ неправильный. Неужели у тебя нет любимой еды? Или хочешь, мы попробуем всего понемногу?       Это предложение кажется Харучие настолько заманчивым, что его рот мгновенно наполняется слюной. Он уже давно не ел ничего, кроме омлетов или лапши быстрого приготовления, да и последним приемом пищи за сегодняшний день был завтрак, так что он был согласен на что угодно.       — Давайте так, — со все той же легкой улыбкой говорит он. — Я могу вам чем-то помочь?       — Да. — Риндо ставит контейнеры с едой друг на друга и прикидывает, влезут ли они все разом в микроволновку. — Ты можешь перестать мне выкать. Мне всего двадцать девять, я еще не настолько стар. Я просто Риндо, хорошо?       — Хорошо, — тихо отвечает Харучие с легким поклоном. — И все же чем я могу помочь?       Риндо отправляет два контейнера в микроволновку и смотрит на Харучие, сузив взгляд.       — Например, пойти в ванную, взять в шкафчике над раковиной аптечку и помазать мазью свои синяки, — предлагает он. — Или хочешь, чтобы я это сделал?       Харучие мотает головой.       — В этом нет необходимости, — опустив взгляд, отвечает он.       — Потому что все равно появятся новые?       Вопрос слетает с губ Риндо быстрее, чем он заканчивает думать над тем, стоит ли вообще его задавать. Харучие молчит. Замирает, глядя в пол, поджав губы, а затем поднимает голову и смотрит Риндо прямо в глаза.       В его взгляде столько боли и дерзости одновременно, словно внутри пляшет яркое пламя, расцвечивая искорками бирюзовые радужки. Риндо тяжело сглатывает. Подходит и становится напротив, так близко, как только позволяет разделяющая их барная стойка.       — Прости, — говорит он еле слышно. — Мне не следовало этого говорить.       Харучие вздыхает и устало прикрывает глаза.       — Тебе не за что извиняться, ты совершенно прав, — шепчет он, и смирение, грусть и отчаяние смешиваются в этом шепоте на грани слышимости и режут по ушам Риндо, вонзаясь звенящими осколками в барабанные перепонки.       — Хару, — одними губами произносит он и тянет руку к его лицу. Кончиками пальцев, едва касаясь, обводит уже почти заживший синяк, нажимает на пробу, чуть натягивая кожу на щеке указательным пальцем, и ловит себя на мысли, но не может отвести взгляд от того, что видит перед собой.       Все еще не открывая глаз, Харучие издает тихий болезненный стон. За спиной Риндо пищит микроволновка. В прихожей, слишком громко в повисшей тишине, трижды щелкает замок на входной двери.       И Риндо, и Харучие синхронно поворачивают головы — рука Риндо так и остается замершей в воздухе на том месте, где еще секунду назад была щека Харучие — и шокированно смотрят на появившегося в прихожей Рана.       — Ран?! — удивленно тянет Риндо, — ты почему не сказал, что прилетаешь?       — Сюрприз хотел сделать, — усмехается Ран и переводит взгляд на Харучие. — Видимо, получилось.       Это звучит как-то слишком для Харучие двусмысленно, словно они с Риндо сделали за спиной Рана что-то плохое. Здравый смысл заменяется желанием оправдаться, и он смотрит на Риндо испуганно, а затем поворачивается к Рану и, комкая пальцами подол толстовки, тихо говорит:       — Простите, Ран-сан, я…       — Это я его позвал, — перебивает его Риндо. — Мне, блин, так одиноко без тебя было, я даже в магазин сегодня сам пошел. А на обратном пути его встретил, — он кивает головой в сторону Харучие, и Ран смеется.       — Ты что, решил, что я буду злиться? — спрашивает он и подходит вплотную к Харучие. — Глупыш, — добавляет он и треплет его по волосам. — Я просто удивлен, что ты снова здесь. Такими темпами ты скоро у нас поселишься.       Харучие снова краснеет, и это кажется Рану чертовски забавным.       — Привет, Ринни, — внезапно изменив тон голоса на совсем мягкий, почти мурлычет Ран и тянется через барную стойку. Легонько касается пальцами лица Риндо и, чуть притянув его к себе за подбородок, легко потирается кончиком собственного носа о его. — Я тоже скучал.       Риндо наконец-то успокаивается. Он совершенно не зависим от других людей, но без Рана все не на своем месте, даже он сам. И теперь, когда Ран вернулся домой, все становится на круги своя. Они разрывают это мимолетное прикосновение и оба смотрят на Харучие.       — Как твои дела? — интересуется Ран, окидывая его лицо критическим взглядом. Смотрит, сузив глаза, и затем, сделав из того, что видит, какие-то свои выводы, констатирует: — Не очень.       — Нормально, — вяло сопротивляется Харучие. Голос его снова тихий, почти бесцветный, уставший. — Ран-сан, Риндо, я, наверное, пойду, — говорит он, поднимаясь со стула.       — Куда? — скептически интересуется Риндо.       — Домой.       На самом деле, Харучие не знает, куда он отправится. Он даже не совсем понимает, почему вдруг решил для себя, что должен уйти прямо сейчас. Ничего не изменилось в атмосфере в квартире с возвращением Рана — наоборот, усталый холод исчез из глаз Риндо, ожесточившиеся черты лица сгладились, стали мягче. Словно его появление уравновесило что-то внутри него и успокоило его волнение. Становится неловко от осознания того, связью какой силы они соединены друг с другом. Харучие не чувствует себя на сто процентов лишним, но ему кажется, что он вмешивается во что-то, что совершенно его не касается. И это заставляет его метаться.       — А как же ужин? — спрашивает Риндо. У Харучие на лице все написано, но кто он, собственно, такой, чтобы его отговаривать. Хотя, здесь он, конечно, сам себе врет: по неясной до конца ему самому причине он, также, как и Ран, начал за этого парня беспокоиться. Почему-то его безропотность в сочетании со всеми этими синяками и ссадинами на его лице не внушают неприязнь, что он чувствует обычно при виде таких людей, или жалость, которой Риндо, в общем и целом, не знал ни к кому — здесь было что-то другое. Чувство, что если дать ему возможность раскрыться — он раскроется. Как семечко, попавшее в плодородную почву, вырастет в прекрасное растение.       Но Риндо не может сказать всего этого Харучие, поэтому говорить лишь:       — Останься и поешь.       Харучие, расслабив плечи, кивает. Предлагает все же помочь на кухне, и пока Риндо вынимает из микроволновки и раскладывает по тарелкам еду, раздает столовые приборы и стаканы для напитков. И Риндо краем глаза видит, как Ран, глядя на все это, улыбается. ***       Хайтани, конечно, не говорят прямым текстом, что Харучие может поселиться у них и они совершенно не будут возражать, просто предупреждают, что в случае чего он может прийти к ним в любой момент, и они его примут. Любой момент не наступает ни через три дня, ни через четыре. Через неделю Ран начинает нервничать, а Риндо — огрызаться на всех, кто попадается под руку. Когда на месте несчастных коллег оказывается Коконой, на очередной выпад Риндо он лишь пристально смотрит на него, сузив глаза, и шипит: «Совсем, Хайтани, страх потерял?», Риндо замирает на месте. Напрягшись всем телом, ждет, словно перед броском кобры, и в голове вертится лишь: «Нужно найти Харучие. Нужно узнать, что с ним». И вслед за этим — «Как жаль, что хорошая мысль приходит последней».       Риндо и правда прощается с жизнью и готов расстаться с ней прямо в кабинете Коко, на его дорогущем, по его словам, персидском ковре девятнадцатого века, но Хаджиме в конце концов лишь машет на него рукой и отпускает, посоветовав решить наконец свои проблемы и перестать бросаться на людей, как цепной пес.       У Рана с сохранением самообладания попроще. Он ни на кого не рычит и никому не запускает в лоб тяжелых предметов с собственного стола, а просто хмурится. Становится слишком задумчивым и немного невнимательным, делает ошибки в документах, из-за чего ему прилетает от Коконоя, и Риндо, в конце концов, не выдержав наездов на брата, и идет с ним собачиться.       Выйдя из кабинета Коко, Риндо идет к Рану. Едва открывается дверь в его кабинет и их взгляды встречаются, они в один голос говорят:       — Мы должны его разыскать.       Для братьев Хайтани, у которых есть Коко, у которого есть связи везде и доступ к чему угодно, это оказывается даже не чем-то с намеком на проблему. Зная одно только имя, возраст и внешние данные, они находят его уже через тридцать минут — в полицейской базе: одно мелкое правонарушение два года назад, отпечатки пальцев и фото, где их Хару с волосами, не достающими даже до плеч, и в кожаной куртке смотрит в камеру таким же, как и теперь, строгим, но уставшим, хотя еще не до такой степени взглядом.       На часах два тридцать, но на это как-то плевать. Собрав вещи и сбросив Коко сообщение о том, что они уехали, они отправляются в школу, где может сейчас быть Харучие. И ничто, даже прилетевшее в ответ: «Вы охренели?» их сейчас не останавливает.       Харучие выходит из здания школы в начале четвертого. Он слишком задержался из-за дежурства по классу, и коридоры, холл и даже крыльцо опустели. И никто не толпится перед въездными воротами, поэтому черный блестящий седан с тонированными стеклами и стоящих рядом с ним Рана и Риндо он замечает, едва выходит наружу.       У обоих такой вид, словно они если не провели пару ночей без сна, то как минимум из-за чего-то сильно нервничали: Ран курит, дергано выдыхая дым через чуть разомкнутые губы, Риндо просто стоит, насупившись, и колупает большой палец ногтем указательного. Харучие сходит со ступеней и переходит на бег.       — Ран? Риндо? Почему вы здесь? Что случилось? — спрашивает он, едва приблизившись. Он смотрит поочередно на них обоих, пытаясь прочесть что-то на их лицах, но за исключением этих нервных жестов ничто не выдает того, что происходит сейчас в их мыслях. Они непроницаемы. Харучие замирает в нерешительности, остановившись в полуметре от них. Все трое молчат. Харучие больше не осмеливается ничего спрашивать, лишь смотрит на них встревоженно, почти испуганно.       Риндо не выдерживает первым.       — Ты случился, — шипит он, скрещивая руки на груди. — Неделю о тебе ни слуху, ни духу. Мы даже фамилии твоей не знаем, не говоря уже о том, где тебя искать.       Он заканчивает свою тираду, и между ними снова воцаряется тишина. Но Харучие кажется, что если бы она была абсолютной — не было бы ни шума машин, ни гула автобусов, ни голосов прохожих — он бы мог услышать звук, с которым на асфальт от услышанного падает его собственная челюсть. Все эти дни ему ужасно хотелось увидеть их обоих, но он не хотел навязываться или мешать, и вот выясняется, что Ран с Риндо переживали, что он не появлялся так долго.       — Простите, — говорит он, склонив голову, — я просто боялся, что буду… — Он проглатывает это оправдание на полуслове, понимая по их глазам, насколько это нелепо. Подходит почти вплотную и тихо, на грани слышимости шепчет: — Я скучал.       Ему отчего-то страшно поднимать глаза. Он так и стоит, застыв, пока не чувствует запястьем тепло от прикосновения чужой ладони.       — Дурак ты, Хару, — ласково потрепав его по волосам, шепчет Ран. — Поедешь к нам?       Конечно же, Харучие соглашается. Они заказывают еду из ближайшей к дому раменной и ждут доставку, устроившись на диване в гостиной. Братья молча смотрят на Харучие: на его лице не появилось за время, что они не виделись, новых синяков, но Рану отчего-то кажется, что не все здесь так просто. Он укрепляется в своих подозрениях в тот момент, когда Харучие, взволнованный под их изучающими взглядами, вдруг слишком резко отдергивает левый рукав толстовки, чуть задравшийся к локтю.       — Дай-ка руку, — мягко, вкрадчиво просит Ран и тянет к нему ладонь. Харучие не шевелится. На его лице болезненное смущение, словно это он во всем виноват. — Хару, дай! — чуть резче повторяет Ран, но затем смягчается: — Я только взгляну. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» — то, чему Харучие совершенно не в силах сопротивляться. Он вкладывает ладонь в ладонь Рана, боязливо, медленно, и едва не прикрывает глаза от внезапного тактильного наслаждения: она мягкая и очень приятно теплая. Он смотрит прямо на Рана, чувствуя, как его пальцы аккуратно захватывают манжет и тянут вверх и как затем проходятся по синякам, скрытым под ним — бледно-багровым, уже не слишком болезненным.       — Кто делает это с тобой? — резко спрашивает Риндо. — Это кто-то в школе?       — Рин, можно… — боязливо начинает Харучие. Ему правда не хочется говорить об этом, даже притом, что он видит и понимает умом, что и он, и Ран — те, кому он может довериться и с кем будет в безопасности. Но Риндо перебивает его, отрезая все пути к отступлению.       — Кто?! — повторяет он чуть резче. Ран шикает на него, но тот лишь раздраженно поворачивается в его сторону, резко и очень красноречиво.       Харучие в конце концов понимает, что рано или поздно им придется рассказать все, и оттягивать этот момент в общем-то бессмысленно.       — Это мой отец, — тихо говорит он и аккуратно высвобождает руку из ладони Рана. В какой-то степени ему стыдно за это: дерись он с кем-то в школе, это еще можно было понять. Но регулярно терпеть побои, которых можно было избегать или давать сдачи… Ему ведь семнадцать, и он уже давно не ребенок.       Риндо молчит. Долго, поджав губы и шумно дыша. А затем вскидывается:       — Почему?! Почему это вообще происходит?! Где твои родные? Где хоть кто-нибудь, кто мог бы тебе помочь?       Харучие молчит. Потому что у него никого нет. И на самом деле, Хайтани, которые наводили о нем справки, прекрасно это знают.       — Блять, — сокрушенно выдыхает Риндо — Прости.       Больше он не успевает ничего сказать, потому что в дверь звонят.       Ран расплачивается за доставку, ставит еду на журнальный столик и говорит, что сегодня они могут поесть здесь. Перекладывает в тарелку Харучие половину креветок из своего удона, и Риндо, следуя его примеру, делает то же самое. Они едят в тишине. Не то чтобы неуютной, но какой-то напряженной, словно все вот-вот может измениться как в лучшую, так и в худшую сторону. Каждый из них думает об этом, и поэтому, когда неожиданно раздается звонок в дверь, все трое, вырванные из своих мыслей, вздрагивают.       За дверью оказывается Коко — в его случае даже не скажешь «всего лишь», потому что он может оказаться как благословением, так и бедствием или проклятьем — второе чаще. Он сжимает папку под мышкой и смотрит не на открывшего дверь Риндо, а словно сквозь него, сузив свои змеиные глаза.       — Что ты здесь делаешь? — недовольно спрашивает Риндо. — Можно было сперва позвонить?       — Можно, — соглашается Коконой, — но зачем?       Он разувается и входит в гостиную, на ходу доставая папку и раскрывая ее. Остановившись у дивана, смеряет Харучие пристальным взглядом, и ему кажется, что на него сегодня смотрели так много и так внимательно, что в нем вот-вот появится дыра от этих разглядываний. И сейчас это особенно неловко.       — Я уберу со стола и сделаю чай, — предлагает он — что угодно, лишь бы скрыться от въедливого взгляда этих раскосых обсидиановых глаз.       — Давай-давай, — милостиво разрешает Коконой и вольготно усаживается на диван, так, словно он у себя дома. — Кто это у вас? Зверушку себе завели? — бесцеремонно интересуется он и оглядывается на набирающего чайник Харучие.       — Он не зверушка, — шипит Ран. — За языком следи.       Коконой мигом серьезнеет:       — Зачем вам этот ребенок?       Ран мрачнеет. Риндо поджимает губы и шипит под стать Коконою:       — Он не ребенок!       — Напоминай себе об этом почаще, — огрызается Коконой. — Сколько ему? Шестнадцать?       — Семнадцать, — вмешивается Ран. — Отец в долгах, мать уехала, забрав сестру, старший брат улетел на заработки в Корею.       — А здесь он что делает?       — Мы его пригласили. Отец бьет его, он вечно в синяках.       Коконой хмурит брови.       — И что вы собираетесь делать?       От его безэмоциональных, даже скорее дежурных вопросов Риндо в конце концов теряет самообладание.       — Да хоть что! Руки поотрываем этому уроду, чтобы сына не трогал, и затолкаем ему в глотку.       Коконой фыркает.       — А теперь успокойся, сядь и подумай лучше. И желательно головой, — добавляет он и легонько щелкает Риндо по носу.       — И что по-твоему мы можем сделать? Лишить его родительских прав? Как ты себе это представляешь?       Коконой возводит глаза к потолку, изображая страдающего персонажа со средневековых гравюр, а затем смотрит на Рана и Риндо, устало цокнув языком.       — Что такого с вами сделал этот ребенок, что вы разучились мыслить трезво и ходить по головам и научились ныть?       — Он не ребенок! — в один голос возражают Риндо и Ран.       Коконой снова закатывает глаза.       — Ладно, — отмахивается он. — Подпиши здесь и здесь, и я поеду обратно в офис. — Он протягивает бумаги Рану и дождавшись, пока тот поставит на них пару размашистых закорючек и собственную именную печать, удовлетворенно кивает и убирает их в папку. — Примите уже какое-нибудь решение. Не мучайте… — он грациозно ведет в воздухе рукой, обводя присутствующих, — ммм… вас всех. Провожать не надо.       Быстро обувшись, он покидает квартиру братьев Хайтани, оставив их обоих и Харучие, который слышал почти половину их разговора, в огромном замешательстве и недоумении.       Весь вечер Харучие, Риндо и Ран смотрят фильмы, разговаривают и едят, но каждый из них погружен при этом в свои мысли, пусть и старается не выглядеть так, словно витает в этот момент где-то не здесь. Хотя все понятно и без этого.       И Риндо, и Ран боятся быть слишком прямолинейными и настойчивыми и если не навредить этим Харучие, то отпугнуть его. Сам же он опасается, что они посчитают его слишком проблемным и просто откажутся от него, чтобы избежать лишних трудностей. Так они и расходятся спать — каждый со своими мыслями. Харучие стелют на диване в гостиной, но он, даже несмотря на то, что устал, не может уснуть — не выходит перестать думать о том, какое решение в итоге примут Риндо и Ран. Он не боится, что все может попросту остаться как раньше, но очень страшится того, что все закончится, и они оба останутся для него лишь болезненным воспоминанием.       Не в силах выносить больше свои мысли, Харучие встает с дивана и направляется в спальню Риндо и Рана. Тихо открывает дверь и замирает в проеме, давая глазам привыкнуть к полумраку спальни, мягкому и уютному. Кровать здесь всего одна, но это его абсолютно не шокирует; Ран спит, уткнувшись лбом Риндо между лопаток и обвив его рукой. Харучие делает несколько робких шагов вперед, вглубь комнаты и тихо зовет:       — Ран?..       — Мм? — Ран медленно переворачивается на спину и присаживается на постели. — Хару? Что случилось?       Вслед за Раном просыпается Риндо. Шумно втягивает носом воздух и шарит рукой по тумбочке у кровати в поисках выключателя. Когда спальню озаряет мягкий желтый свет, все трое первые мгновения подслеповато щурятся. Едва глаза Рана привыкают к свету, он чуть откидывает в сторону одеяло и тихо похлопывает по простыни.       — Иди к нам, Хару, — мягко зовет он. Его голос манящий и ласковый, настолько сонно-нежный, что Харучие просто не в силах сопротивляться ему, не то чтобы он собирался.       — Тебя не пугает то, что ты видишь сейчас? — осторожно спрашивает Ран, намекая на них с Риндо. Харучие в ответ мотает головой, и Ран довольно улыбается. — И ты не боишься того, что может произойти в будущем?..       Харучие смотрит на него полным понимания и решимости взглядом.       — Нет, — в конце концов говорит он. — Я боюсь лишь, что вы оставите меня, потому что со мной много проблем. Решите, что я вам не нужен.       Он так и стоит у кровати, говоря все это, и сминает пальцами подол футболки, потому что руки от беспокойства чуть подрагивают. Ран замечает это. Подается вперед и накрывает его ладони своими. Мягко тянет его на себя. Риндо отодвигает одеяло совсем, и когда Харучие укладывается и занимает свое место между ним и Раном, накрывает всех троих и тянется к прикроватному светильнику, чтобы выключить его.       Комната погружается во мрак. Риндо находит плечо Харучие и жмется к нему губами прямо через одежду. Переплетает их пальцы и обвивает его ногой, прижимаясь всем телом. Он чувствует, как и Ран обнимает его. И слышит, как целует — нежно и осторожно, но так, что сердце Харучие под его ладонью отбивает безумный, совершенно бешеный ритм.       Риндо целует его тоже. Припадает губами к шее и движется выше — легкими движениями, одним кончиком языка вылизывает линию челюсти и осторожно втягивает ртом мочку уха.       — Хару, разве ты еще не понял? — шепчет Ран тихо, оттягивая пальцами ворот его футболки, и после каждого слова оставляет на коже новый обжигающий поцелуй. — Ты наш. И мы тебя теперь никому не отдадим.       Риндо согласно угукает. Харучие находит его губы и прижимается к ним в доверчивой, робкой привязанности. Он не сомневается, что каждое слово, услышанное им сейчас, — правда.