Я составлю для тебя плейлист

      Хаджиме засиживается допоздна. Это не редкость с его-то работой — он уже и забыл, что это такое — уходить домой раньше восьми вечера, но сегодня он почему-то чувствует себя особенно уставшим. На часах почти девять, в офисных коридорах — ни звука. Хаджиме более, чем уверен: единственный живой человек на всем одиннадцатом этаже сейчас — это он. Но и с него на сегодня хватит.       Он спускается на лифте, проходит через вестибюль, затемненный и пустой — бежево-серый мрамор и позолота металлических поверхностей, при дневном свете, смешанном с тепло-желтыми отблесками светильников, выглядящие помпезно и внушительно, сейчас кажутся Хаджиме почти по-домашнему уютными. Хочется сбросить сандалии и улечься на один из обтянутых коричневой кожей диванчиков в холле и просто лежать, глядя, как редкие отсветы фонарей, проникающие через большие окна и стеклянные двери, играют на стекляшках люстр, бликуя серым на почти полной черноте потолка. От этой мысли он начинает физически чувствовать навалившуюся на него усталость. Ноги гудят, а мышцы спины ощущаются действительно напряженными. Тело хочет принять лежачее положение, и Хаджиме чувствует себя слегка подавленным, отказывая ему в этом.       Он устало ведет плечами и выходит на улицу сквозь тяжелые двери. И в этот самый момент Роппонги накрывает ливнем.       Хаджиме замирает и матерится сквозь зубы. Обнимает себя руками, потому что внезапно становится слишком зябко, и делает шаг назад. Он не одет для прогулок под дождем, он ненавидит и их, и всю эту падающую с неба воду; у него нет и отродясь не было с собой зонта, и сейчас ему остается либо вызвать такси, либо вернуться в офис и просто дождаться, когда закончится дождь. А не закончится — значит, переночует у себя в кабинете. Тоже, в конце концов, не впервой.       — Неожиданно, да? — раздается слева от него. Звучит довольно неискренне, как будто человек не говорит на самом деле то, что думает, и у Хаджиме мороз по коже. Он медленно оборачивается на голос и старается придать лицу настолько безразличное выражение, насколько это возможно. Потому что на самом деле не только дождь был тем, чего он старательно избегал. Пунктом номер два в этом списке был Санзу Харучие. И сейчас они стояли под одним навесом: Харучие — близко к краю, наполовину скрывшись за поддерживающей его колонной, из-за которой Хаджиме, все это время наблюдавший лишь за ливнем, даже боковым зрением его не заметил. — На сегодня не передавали дождь.       — Не знал, что ты читаешь по утрам прогноз погоды, — язвит Хаджиме.       Он невольно делает шаг в сторону и обнимает себя руками еще крепче: рядом с Харучие ему всегда было неуютно, и наложившаяся на холод опасливая неприязнь сделала ситуацию хуже. Он даже не хочет ждать, когда Харучие что-то ему ответит, просто разворачивается и резко хватается за дверную ручку, чтобы поскорее вернуться в офис: теперь у него и вариантов-то не осталось, уж лучше собственный, уже порядком опостылевший кабинет, чем компания человека, который не внушает ему ничего, кроме чувства страха за свою жизнь. Хотя в моменты, когда Хаджиме был откровенен с самим собой, он не мог объяснить толком, почему реагирует на Харучие именно так.       Харучие всегда был с ним нейтрально вежлив. Не лез с разговорами, но всегда здоровался в коридорах. Пару раз придержал для него лифт и однажды, когда проиграл Хайтани в карты и задолжал им кофе, принес и для него тоже. То есть в общем-то не представлял опасности для Хаджиме лично, но вот то, что он делал с другими людьми, внушало ему такой ужас, что он попросту не мог с собой ничего поделать.       — Ты извини, я пойду обратно, — чуть более миролюбиво говорит он.       Харучие закуривает. Выпускает в воздух струйку дыма, и она тут же повисает облаком, окутанная влажностью, и делает шаг в сторону Хаджиме.       — Зачем? Дождь скоро закончится.       — Вот я и пережду его у себя в кабинете, — настаивает Хаджиме.       — Может, тебе такси вызвать? Или…       Внезапно становится слишком тихо. Дождь, ливший стеной, заглушая все окружающие звуки и барабаня по крыше, резко стихает. Харучие выпускает в воздух очередную струйку дыма, и до ушей Хаджиме долетает его медленный, спокойный выдох.       — О, закончился, — констатирует очевидное Харучие. Он окидывает Хаджиме взглядом, задерживаясь на его ступнях, обутых в сандалии с ремешками из светло-золотой кожи, и предлагает: — Давай я отвезу тебя домой. Твоя обувь не очень подходит для прогулок по мокрому асфальту. Мне нужно только выгнать мотоцикл из гаража, это быстро.       — Не нужно, спасибо, — слишком резко отвечает Хаджиме. — Я все-таки…       — Ты боишься меня. — Не вопрос — утверждение. Голос Харучие спокойный, без капли обиды или злости, и Хаджиме чувствует внезапный укол вины. Он и себе-то не может объяснить, почему опасается его, так теперь еще и ему придется.       — Не то чтобы, я просто… — бубнит Хаджиме. Он собирается сказать что-то еще. Что-то, что могло бы оправдать его, но Харучие обрывает его:       — Не утруждайся. Я прекрасно знаю, какое впечатление произвожу на людей. Я никогда не обижал тебя и никогда не был с тобой груб, но из-за того, сколько трупов я закопал в лесах на границе префектуры Токио… — он прерывается и снова затягивается сигаретой и медленно выпускает в воздух дым. — Ты совершенно прав. Будь я в здравом уме, я бы тоже себя боялся.       Хаджиме чувствует, что задыхается. Сказанное Харучие не звучит жалостливо — оно звучит правдиво. Колюче-честно, обжигающе-здраво и самокритично, словно он взял и сам себя своей же рукой препарировал наживую, и вся вытекшая из него кровь клокочет теперь в горле Хаджиме, мешая ему дышать.       Он поворачивается и смотрит прямо в лицо Харучие, ощущая себя до болезненного глупо. Им обоим по двадцать три, и Хаджиме, всю сознательную жизнь считавший себя взрослым из-за своих навыков обращения с финансами, понимает, какой же он на самом деле ребенок. Усталый взгляд и бездонные синяки под глазами, чувство стиля и умение поддерживать беседу, не поддаваясь эмоциям — это все, что у него есть от взрослого человека. В то время как Харучие с его розовыми волосами, пристрастием к запрещенным веществам и — при ближайшем рассмотрении — очаровательным курносым носиком оказался куда более рассудительным и куда менее подверженным необдуманным решениям, чем он сам.       Хаджиме отводит глаза и принимается изучать горшечное растение у входа. Смотреть прямо на Харучие ему неловко. Никакой по своей сути вечер обернулся для него совершенно неожиданным образом, и сейчас ему больше всего на свете хочется даже не оказаться в тепле своей одинокой квартиры, но просто прервать наконец этот guilt trip. По большей части он понимает, что ничем никому не обязан, и его суждения — это просто его суждения, даже если они обидные или настолько очевидные для других, но с другой… Он все-таки неправ, и Харучие подобного отношения не заслуживает.       — Предложение подвезти меня домой все еще в силе? — тихо спрашивает он.       Харучие хмыкает. Подходит к нему почти вплотную, тушит сигарету о мусорку у входа и то в одну, то в другую сторону наклоняет голову, будто бы разминая шею.       — Не заставляй себя, — в конце концов говорит он. — Я все еще могу просто вызвать тебе такси. Или ты можешь сделать это сам.       Он ловит взгляд Хаджиме, смотрит пристально, словно пытаясь понять причину такой перемены в его отношении, и снова хмыкает. Хаджиме неловко, но он не может прервать этот странный зрительный контакт: даже в вечернем мраке цвет радужек Харучие напоминает ему море в заливе, где от бирюзы воды отражается синева неба. Его зрачки расширены — темнота это или вещества — Хаджиме как-то все равно. Он любуется, раз за разом чувствуя вину, иголочками вонзающуюся в самое сердце.       — Нет, я хочу, чтобы ты отвез меня, — говорит он упрямо. — Я просто не хочу ждать такси, так зачем мне отказываться, если ты предложил.       Хаджиме горделиво ведет плечом, надеясь, что ни один мускул на его лице не дрогнул. Он и правда ощущает себя сейчас максимально глупо. И понимает умом, что измени он свое отношение с холодно-нейтрального на нечто более открытое вот так сразу — и Харучие догадается, что причина тому — лишь его чувство вины. Но с эмоциональными стратегиями у него плохо, поэтому он не знает, как сблизиться с ним и при этом не выглядеть подобным образом.       Харучие молчит. Это заставляет нервничать, и Хаджиме снова ведет плечом, поджимая в нетерпении губы и чуть хмуря брови.       — Ладно, — в конце концов говорит он, — так и скажи, если ты передумал, зачем заставлять меня-       Харучие тихо смеется. Это настолько неожиданно, что он замирает в возмущении с приоткрытым ртом. Все длится буквально несколько секунд, но Хаджиме настолько ошеломлен происходящим и тем, насколько меняется в этот момент выражение его лица, что едва не захлебывается нахлынувшими на него эмоциями.       — Как все переменилось, — замечает Харучие. — Если ты все еще в этом уверен, просто подожди меня здесь, — он уходит в сторону подземной парковки, но пройдя несколько метров, оборачивается на него, — но я все же пойму, если ты уйдешь.       Хаджиме не уходит. Он ждет минуты две или три, и наконец на подъездной дорожке появляется Харучие и глушит мотор, чтобы Хаджиме мог спокойно сесть.       — Садись и держись крепче. Дорога будет скользкой, — предупреждает он.       Хаджиме садится позади него, медленно, неуверенно тянет руки, но понимает в конце концов, как глупо все это выглядит — в который уже за вечер раз — и, сделав глубокий вдох и зажмурившись, как перед прыжком в воду, резким движением обхватывает его и прижимается грудью к его спине.       Харучие едва ощутимо ерзает, опускает ладонь на его сомкнутые руки и толкает чуть вниз, на пару сантиметров. — На желудок не дави, — просит он, — я недавно поел.       Хаджиме неловко посмеивается в ответ и чуть ослабляет хватку рук. Сжимает не так нервно и старается расслабиться, но при этом держаться крепко.       — Давно в последний раз ездил на мотоцикле? — спрашивает Харучие.       Хаджиме кивает сам себе. Его тут же уносит потоком воспоминаний на семь лет назад, в его прошлую, давно оставленную позади жизнь — он и правда садился на байк с тех пор раз или два, и то это было так давно, что как будто и не происходило вовсе. Он отмахивается от них, давящих на грудь и неприятно колких, и отвечает:       — Давно.       — У тебя руки холодные, — внезапно подмечает Харучие. Хаджиме отвлекается от своих мыслей — он на самом деле чувствует себя не совсем хорошо из-за прохладного воздуха даже в брюках и пиджаке, но ничего на это не говорит. — Возьми мой пиджак, — предлагает он.       Хаджиме чувствует, как от такого проявления внимания его щеки и кончики ушей краснеют.       — А ты?       — Мне тепло оттого, как ты прижимаешься сзади, — просто говорит Харучие.       Хаджиме давится воздухом. Он возмущен и тут же хочет убрать руки, но лишь выдыхает, чтобы успокоиться. И решает все-таки быть честным.       — Я замерз, — вместо всего говорит он и только после этого отстраняется. Надевает на себя отданный не глядя пиджак и обнимает Харучие снова. В плечах чувствуется дискомфорт, но это мелочи — он чувствует тепло и благодарность, обнимает его чуть крепче, чем в прошлый раз и на мгновение жмется щекой к его спине. — Спасибо.       — Хм, — только и отвечает Харучие и заводит мотор.       Он ведет аккуратно. Дорога после дождя слишком влажная, и, избегая резких поворотов, они движутся в сторону дома Хаджиме по освещенным улицам, наполненным людьми. Хаджиме зачарованно смотрит по сторонам, любуясь фонариками и отблесками светильников в окнах кафе и ресторанов, и сам не замечает, как снова прижимается к Харучие всем телом. Опомнившись, не отстраняется — прикрывает глаза, доверяясь ему, чувствует щекой тепло его спины через ткань рубашки и идущую изнутри вибрацию: Харучие снова хмыкает в ответ на его движение, и это похоже на урчание довольного кота, и вспыхнувшее вновь смущение Хаджиме быстро гасится, согревая его изнутри тлеющими угольками.       На последнем перекрестке у его дома их снова накрывает дождем. Не таким сильным, как тот, что был прежде, но все равно неприятным: крупные капли попадают на волосы, стекают за шиворот, и одежда намокает всего за одну минуту стояния на светофоре. Хаджиме начинает нервничать и жмется еще крепче, но чувствует прикосновение к собственным пальцам чужих, длинных и прохладных, — всего за пару секунд до того, как загорится зеленый, — и это невербальное: «Не бойся. Все будет хорошо» — то, за что отчего-то хочется держаться крепко и во что хочется верить.       Когда они доезжают до дома, внезапный дождь уже заканчивается. Харучие отпускать не хочется. Хаджиме слезает с мотоцикла, смотрит на него — в мокрой на плечах и рукавах рубашке, и предлагает, даже раньше, чем успевает обдумать все как следует:       — Пойдем ко мне. Я хотя бы дам тебе что-то, во что можно переодеться. И у меня есть сушилка. И чай. Мы могли бы высушить твой костюм и…       Он осекается, потому что Харучие смотрит на него странно. Ему неловко: от этого взгляда, словно он опять сказал что-то не то, и еще потому, что на самом деле он уже давно не приглашал кого-то в гости. Все, что он говорит, внезапно начинает казаться ему нелепым, и он ждет лишь, что Харучие снова посмеется. Но тот лишь глушит мотоцикл и ставит его на подножку.       — Хорошо, — глухо говорит он.       Войдя в квартиру, Хаджиме первым делом отправляется в свою спальню. Снимает мокрую одежду и, даже не задумавшись, надевает красный шелковый халат. Достает из шкафа просторную толстовку и спортивные штаны для Харучие, выходит к нему и тут же замирает в дверном проеме, прибитый к месту его взглядом. Только в этот момент он понимает, как все это выглядит. Он, босой, в одном халате, и Харучие, смотрящий на него…       — Извини, — быстро произносит он. Едва не в три шага оказывается рядом с ним, впихивает ему в руки сменную одежду и пытается скрыться в спальне, чтобы переодеться как можно скорее, — я… это просто по привычке… я...       Харучие ловит его за руку и тянет на себя. Не резко, но рукав халата сползает ниже, чуть обнажая плечо. Хаджиме чувствует оголившейся кожей его дыхание — жаркое, почти обжигающее, и смущенно пищит, пытаясь прикрыться свободной рукой.       Харучие отпускает его. Отступает на шаг, и позади Хаджиме раздается разочарованный выдох.       — Ты опять меня боишься, — констатирует он. — Я не собирался причинять тебе вред, просто…       Хаджиме оборачивается. Снова чувствует на себе изучающий взгляд Харучие — ключицами, шеей, лодыжками и каждым пальчиком ног — и хочет прикрыться, запахнуть халат и уйти с глаз долой под каким-нибудь благовидным предлогом. Но просто стоит, давая рассмотреть себя и чувствуя, как с каждой секундой уходит обжигающее смущение и становится легче дышать.       Харучие делает шаг в его сторону. Тянет руку — медленно, но уверенно, и когда кончики его пальцев мягко касаются шеи, невесомо скользя к ямке между ключиц, улыбается, чувствуя кожей прошедшую по его телу дрожь.       — Ты очень красивый, Хаджиме, — тихо говорит он, отнимая руку.       Хаджиме накрывает спокойствием. Он чувствует, что может доверять. Что рядом с Харучие безопасно. И мягко, глядя прямо ему в глаза, улыбается в ответ.