Я составлю для тебя плейлист

      У Хаджиме в банке шершень. Он зовет его Уинстон, смешно коверкая имя, и смотрит, как тот пытается перегрызть марлю, закрывающую банку вместо крышки. Акане подбегает к нему, хватается за голову испуганно и в следующий момент отбирает его добычу.       Хаджиме не плачет. Лишь смотрит на нее серьезным взглядом, прячет в карманы шорт свои пустые теперь ладошки и спрашивает строго:       — Зачем ты это сделала?       Акане развязывает марлю на банке и дает шершню улететь на свободу.       — Затем, что он мог бы тебя укусить, если бы стал пытаться вырваться.       — Ты не думаешь, что я был бы осторожен?       Акане качает головой. Она думает, что для ребенка Хаджиме слишком серьезен.       — Иди поиграй с Сейшу, — говорит она вместо этого. — Он уже должен был проснуться. А если нет — разбуди его, будь добр, его завтрак скоро покроется льдом.       Хаджиме кивает ей. Он не хочет расстраивать ее, что лед в плюс двадцать семь — это что-то невозможное, но потом, рассудив как взрослый, понимает, что это — как говорит его мама — фигура речи. Забирает у нее из рук пустую банку и оставляет ее на краю рукомойника. Он посадит туда кого-нибудь позже, ведь он приехал в деревню только сегодня утром, и у него еще две недели впереди.       В свои восемь Сейшу спит до обеда. У него уже есть телефон, который не отбирают ни Акане, ни бабушка с дедушкой, и игры, в которые можно играть допоздна, зная, что никто не заставит вставать в самую рань, и выспаться так или иначе выйдет. Он просыпается сам, от ощущения чужого присутствия, открывает глаза — резко, словно надеясь застать этим врасплох, и видит у кровати черноволосого, с темными глазами мальчика.       — Ты Сейшу? — спрашивает тот, придирчиво вглядываясь. Сейшу не по себе: взгляд строгий, совсем не детский, как будто взрослую душу взяли и посадили в маленькое щуплое тельце. Раскосые глаза щурятся в ожидании ответа, и Сейшу вздыхает тяжело, приподнимается, но затем снова роняет голову на подушку.       — Ты кто? — после второй попытки встать спрашивает он и садится на кровати, почесывая лохматую белокурую голову.       — Хаджиме, — хмурится тот, словно озвучивает очевидное. — Приехал сегодня в девять.       Сейшу припоминает что-то, вертит гудящей головой, разминая шею и, чтобы хоть чем-то разбавить повисшее молчание, спрашивает:       — Тебе сколько лет?       Он правда припоминает теперь проснувшимся умом, что бабушка говорила вчера за ужином, что завтра к ним в гости приедет на пару недель какой-то там мальчик. Но он даже слушать о нем не стал после дедушкиного «он младше Сейшу», решил, что с малявками возиться нечего и в телефон уткнулся. А теперь вот, стоит перед ним эта малявка, сверлит его недоверчивым взглядом посерьезнее папиного. И что с ним прикажете делать?       — Шесть с хвостиком, — отвечает Хаджиме. — Мне шесть с хвостиком.       Сейшу хмурится: ведет себя как взрослый и выдает вдруг такое, ну дела. Скрещивает на груди руки и дует губы разочарованно:       — Никто не говорит «шесть с хвостиком», это как-то не по-взрослому.       Хаджиме на это многозначительно молчит. Потом спрашивает:       — А тебе сколько?       — Восемь… ммм… — пытается быстро в уме подсчитать прошедшие со дня рождения месяцы Сейшу. Выходит не очень.       — С хвостиком? — подсказывает Хаджиме и щербато улыбается до ямочек на щеках, самодовольный настолько, что искрятся глаза.       — Зануда, — шипит Сейшу, досадливо откидывает покрывало и, надев шорты, спускается завтракать.       Хаджиме пропадает до самого ужина. Акане сбивается с ног, ища его по всей деревне и на опушке ближайшего леса, и когда, отчаявшись, садится на крыльцо и думает, что скажет дедушке с бабушкой и какой получит от них нагоняй, он объявляется сам. Идет со стороны леса, счастливо улыбаясь, и сжимает в руках ту самую банку, в которой еще утром не посчастливилось быть заточенным шершню. Сейчас в ней снует туда-сюда в чистой, прозрачной воде стайка головастиков. Шорты Хаджиме промокшие у колен, подол футболки — тоже, и когда он бежит к Акане, одежда липнет к его телу, замедляя движение.       — Акане-сан! Акане-сан! — кричит он, растягивая последние гласные, и трясет на бегу банкой в протянутой руке. Акане стоит на крыльце, ни живая, ни мертвая, прижав ладони ко рту. Хаджиме резко тормозит у первой ступеньки, и радость сходит с его лица.       — Акане-сан? — зовет он осторожно. — Я оплошал?       Его черные глазки — само раскаяние. Акане тихонько хихикает, и смех этот разносится вибрацией по ее пальцам; но затем серьезнеет.       — Не то слово, Хаджиме, — строго говорит она, но спустившись, треплет его по волосам, и он не понимает, прощен он все-таки или стоит ждать наказания.       — Это тебе, — говорит он, протягивая ей банку с головастиками. — Я постараюсь больше тебя не огорчать.       Акане улыбается. Просит его переодеться, потому что скоро вернутся бабушка с дедушкой, и едва Хаджиме скрывается в доме, бежит к соседу напротив и выпускает головастиков в его пруд.       «Заноза и чертов пай-мальчик», — думает сидящий в тени веранды и играющий в телефон Сейшу.       Акане уступает Хаджиме свою кровать и перебирается спать на диван в гостиной.       — Мальчикам так будет веселее, — одобрительно кивает головой бабушка.       — Так они быстрее подружатся, — поддакивает дедушка.       Сейшу, слышащий это все, поджимает губы. Что-то ему подсказывает, что быстрее начнут колонизировать Марс, чем они с Хаджиме станут друзьями. ***       Сейшу десять, и ему кажется, что Хаджиме привозят каждое лето к его бабушке и дедушке только для того, чтобы превратить его жизнь в ад.       Все без ума от него. Бабушка им не нарадуется, но восхищается всегда глядя со стороны, с почтительного расстояния — Хаджиме тот еще недотрога, пусть напрямую он об этом не скажет, но весь его вид — и напряженная спина, и поджатые губы, и приподнятые плечи — способны даже от одного случайного к нему прикосновения вызвать такое чувство вины, что страшно будет даже подойти к нему после, не то что руки тянуть. А так хочется — бабушка одергивает себя каждый раз, когда тянется к нему бессознательно, видя, что он сидит над очередной книжкой совсем не для восьмилетних, и что вокруг него порядок и чистота — разве что не сверкает все, как в мультфильмах блестят чрезмерным, напускным блеском натертые дочиста столешницы и кастрюли. Бабушка дышать рядом с ним боится. Дедушка всем соседям о нем рассказывает с гордостью. И только Сейшу его ненавидит. За все. И больше всего за его «Сейшу, ты не мог бы погасить свет? Я спать хочу, у меня режим», «Сейшу, ты не мог бы не так сильно нажимать на экран телефона, я же все слышу?», «Сейшу, ты не мог бы не так громко сопеть?».       — А может быть, еще и не дышать? — не выдерживает в один прекрасный день Сейшу.       Хаджиме смотрит на него холодно и, процедив: «Это уже лишнее», отворачивается к стенке.       За это лето они так ни разу нормально не говорят. И когда родители Хаджиме приезжают, чтобы забрать его, Сейшу даже не выходит, чтобы попрощаться. ***       Сейшу скоро шестнадцать, и к Сано-сану, старичку из дома напротив, приезжает погостить внук с лучшим другом. Шиничиро и Вакаса сильно старше, но они здесь — его единственная компания: Акане уже студентка, и ей не до поездок в деревню, у нее семинары, друзья и какой-то парень на два года старше нее, но вроде хороший. Вакасе и Шиничиро по двадцать три, но они все равно общаются с ним как с равным. Учат ездить на мотоцикле и берут с собой на рыбалку. Это лето кажется Сейшу идеальным. Пока не приезжает Хаджиме.       Сейшу предпочел бы вообще не вспоминать о нем и никогда в своей жизни больше его не видеть, но, кажется, то, что Хаджиме привозят на две недели в начале августа — единственная в жизни Сейшу константа.       Хаджиме очень изменился. Он стал выше, и со щек его уже сошла окончательно детская пухлость. Он отрастил волосы и укладывает их теперь в замысловатую прическу так, чтобы волнистые черные пряди красиво ниспадали на лицо с одной стороны, а другая оставалась открытой, демонстрируя острую скулу, скульптурно точеную линию челюсти и красивую шею.       Сейшу фыркает, оглядывая его с ног до головы, пока Коконой-сан выгружает из машины его вещи, и отворачивается, едва их взгляды встречаются.       — Кто это? — спрашивают подошедшие Вака и Шин, и Сейшу фыркает снова. Так, чтобы Хаджиме слышал.       — Он выглядит как зубрила, — задумчиво тянет Шиничиро, провожая взглядом машину его родителей.       — Он выглядит как заноза, — возражает Вакаса, примечая, каким взглядом Хаджиме смотрит на них троих.       Сейшу хочет сказать, что они, в общем-то, оба правы, но отчего-то эти слова застревают в его горле, стоит ему взглянуть на Хаджиме.       Когда их взгляды встречаются, его словно прошибает током, и он, быстро опустив глаза, стыдливо молчит.       Они снова почти не говорят. Хаджиме снова весь в своих книгах, Сейшу — в телефоне или, когда позовут Шиничиро и Вакаса, в мотоциклах. Он уже не боится ездить по грунтовой дороге с кучей колдобин и даже может смело поменять колесо и отличить Honda CB250T Шиничиро от Suzuki GSX250E Вакасы, но боится взглянуть Хаджиме в глаза. Он смотрит на него лишь украдкой, но даже когда Хаджиме погружен в свои книги, он всегда как будто настороже, словно чувствует на себе чужой взгляд, и как бы он ни был увлечен, отрывается и смотрит в ответ, чуть приподняв вопросительно бровь. Сейшу тут же отворачивается: стены, пол, потолок, муха на окне — слишком интересные, и нужно изучить их прямо сейчас, хотя кажется, что за все дни таких нелепых игр в гляделки он уже выучил все до мельчайшей щербинки, до мельчайшей трещинки. и лишь шелест книжных страниц дает сигнал, что можно прекратить это созерцание, расслабить напряженные плечи и выдохнуть. И затем нахмурить брови, заметив, что Хаджиме, как и всегда в такие моменты, глядя в книгу, чему-то улыбается.       Шиничиро и Вакаса зовут его с собой на дискотеку в соседнюю деревню. Отпрашивают его у дедушки с бабушкой и клятвенно обещают, что дома он будет не позже часа ночи. Бабушка хмурится, но дед лишь машет на это рукой, соглашаясь: старик Сано с них шкуры спустит, если они натворят чего, поэтому он уверен, что обещание свое они выполнят.       На дискотеке шумно и весело. Вака и Шин пританцовывают в сторонке, потягивая пиво из жестяных банок. Заметив, как на них смотрит Сейшу, они дают ему попробовать, лишь взяв с него клятву, что никому ни слова. Сейшу морщится, но делает несколько больших глотков — становится теплее, как возле костра, и еще — веселее, легче, свободнее, как будто сама невесомость растекается по венам, и кажется, что сердце вырвется из груди оттого, как в голове приятно и пусто.       Какая-то девушка приглашает его на медленный танец. У нее светлые волосы, пахнущие цветами, и тонкая талия — боязно браться, чтобы не сломать ненароком. Сейшу аккуратно устраивает на ней свои ладони и, покачиваясь под музыку, думает, а как бы ощущалась под его руками талия Хаджиме. Отмахивается от этой мысли, трясет головой и морщится как раз в тот момент, когда девушка, видимо, решившись, льнет к нему ближе и приподнимает голову для поцелуя.       Она убирает руки и отходит прочь быстрее, чем Сейшу успевает что-то понять. Подходят Шиничиро и Вакаса и говорят, что пора домой, и Сейшу этому рад и не рад одновременно. Почти всю дорогу, держась за Вакасу, он думает, есть ли что-то между ним и Шиничиро, и каково это — встречаться с парнем. А потом вспоминает плакат с Микасой Аккерман, висящий дома над кроватью, и оставшуюся часть пути пытается понять, в какой момент его жизни все повернулось так, что он вообще стал об этом рассуждать.       Вакаса останавливается возле его дома. Просит еще раз, чтобы ни слова про пиво, и смотрит на часы, нервно поторапливая: без одной минуты час, а Сейшу стоит и глазеет на звезды, потому что они, яркие и сияющие на темном небе, напоминают ему…       — Пока, Вака, — опомнившись, прощается он и открывает калитку. Смотрит, горит ли в его комнате свет, и вроде успокаивается при виде черноты окон, а вроде и расстраивается. Поднимается ощупью по лестнице, входит в спальню и вместо своей кровати идет прямиком к постели Хаджиме. Усаживается на пол у изголовья, опустившись на пятки, и укладывает голову на сложенные рядом с его подушкой руки. Прикрывает глаза, слушая его мерное дыхание, и почти засыпает: голова все еще немного ватная, а тело легкое, как воздушный шар. Он вздыхает, забывшись, слишком громко, и Хаджиме тут же просыпается. Открывает глаза — они блестят даже в почти кромешной темноте, как персональное звездное небо, и у Сейшу резко сна ни в одном глазу.       Он отскакивает в испуге, бросается к своей кровати и ныряет под покрывало, даже не сняв штаны.       Утром, когда Хаджиме забирают родители, Сейшу старательно делает вид, что спит.       Следующим летом Хаджиме не приезжает. ***       Сейшу в выпускном классе. Ему скоро восемнадцать, и выходя из автобуса, он вообще не понимает, зачем приехал этим летом в деревню. Акане осенью выходит замуж. Вакаса и Шиничиро в отпуске на Гавайях, они прислали ему счастливое селфи, и он улыбнулся про себя: тогда, два года назад, он все-таки подозревал не зря. Бабушка и дедушка все также рады ему, но он чувствует лишь оседающее вязкой пылью на языке горькое разочарование и даже не хочет разбирать вещи.       Хаджиме приезжает через два дня. Сейшу на рыбалке и приходит лишь к ужину, но едва видит его за столом, его сердце перестает биться и готовится вот-вот покинуть грудную клетку, пробив ребра безжизненным булыжником. Когда их взгляды встречаются, Хаджиме улыбается — кривовато, нервно, будто вообще забыл, как это делается, и морщится, ерзая на стуле. Сейшу усаживается на противоположном конце стола и пытается запихнуть в себя отбивную с горошком и салатом из тепличных помидор, хотя аппетита нет совсем, и еда на вкус кажется невысохшей смесью для папье-маше.       Он уходит спать раньше обычного: верх берет внезапная усталость и нервирующее до зуда в деснах нежелание пересекаться с Хаджиме. Что он может сказать ему спустя два года? Все еще ничего. И с этой мыслью он засыпает.       Просыпается Сейшу от тяжести на собственных бедрах. Не открывая глаз тянется руками и ахает, почувствовав под ними твердые напряженные мышцы под теплой кожей.       — Теперь моя очередь тебя будить, — наклонившись вперед, шепчет Хаджиме ему в самое ухо и осторожно жмется губами чуть ниже.       Поцелуй оглушает и отнимает дар речи. Сейшу словно оказывается в вакууме, ослепленный и оглушенный, из всех чувств у него осталось лишь осязание, чтобы ощущать тонкую кожу, идущую мурашками от его собственных прикосновений, и обоняние — чтобы вместо воздуха вдыхать будоражащий рецепторы запах Хаджиме.       Хаджиме выпрямляется. Укладывает ладони поверх ладоней Сейшу и тянет вниз, толкает в безмолвной настойчивости, то ли потому, что считает, что слова не нужны, то ли потому, что просто боится что-то говорить.       Сейшу послушно сдвигает руки. Чувствует кожей прохладные оголенные бедра и в неверии тут же ведет ладонями выше. Гладит трепетно, осторожно, и путь его пальцев от талии к ямочкам на пояснице и вверх по позвоночнику до сведенных лопаток — сложнее, чем вся его прожитая жизнь.       Он осторожно давит, прижимая Хаджиме к себе, и целует его. Мягкие, податливые губы сминают его собственные, и Сейшу хочется еще. Больше. Хочется вдавить Хаджиме в себя, вплавить — с его острыми ключицами, локтями и коленками и худыми плечами, вечно скрытыми под мешковатыми футболками.       Хаджиме ерзает. Вжимается в Сейшу до болезненного стона, снова берет его ладонь в свою и заводит назад. Ведет от копчика и ниже, в ложбинку между ягодиц, и Сейшу ахает прямо в его губы, чувствуя под пальцами бархатистый силикон колечка, которым заканчивается анальная пробка. Сейшу вспоминает, как Хаджиме морщился и ерзал за столом, и заливается краской.       — Вынь ее уже скорее и заполни меня собой, — нетерпеливо просит Хаджиме и снова вжимается бедрами до искр в глазах.       Следующие двенадцать дней они не отходят друг от друга ни на шаг. Бабушка и дедушка недоумевают, что такого могло произойти, что мальчишки, которые не могли один одного выносить все эти годы, вдруг стали вести себя так, словно в целом мире для них двоих нет никого, кроме друг друга.       Теперь они все время вместе: лежат, держась за руки, на лужайке у опушки леса, сбегают в ночь, чтобы искупаться голышом и медленно заняться любовью, комкая под собой одно на двоих полотенце, и просто гуляют. Разговаривают, украдкой целуясь прямо посреди улицы, спят вместе, теснясь на кровати Сейшу. А когда он просыпается и обнаруживает Хаджиме еще спящим, долго смотрит на него, невесомо поглаживая по волосам и не веря, что это с ним вообще происходит.       И много думает.       О том, что будет, когда им снова придется расстаться. Откуда-то в нем появилась уверенность, что все будет легко: что Сейшу поступит в университет в городе, где живет Хаджиме, и они смогут часто видеться и, может быть, со временем даже станут вместе жить. Он познакомит его с Вакасой и Шиничиро — на этот раз как следует, представив его как свою пару, как человека, рядом с которым он счастлив быть.       Он хочет поделиться с Хаджиме всем этим — пусть они еще так молоды, но он влюблен, и его намерения серьезны, и решимость эта с каждым днем все крепче, а сердце из-за этого даже совсем не рвется на части от мысли, что скоро придется разлучиться.       В вечер отъезда Хаджиме они едут смотреть фейерверки. Его родители приезжают заранее, чтобы отвезти их, и когда Сейшу видит Хаджиме, выходящего из дома в алой с узором из золотых драконов юкате, ему кажется, что весь этот фестиваль, все эти огни и фейерверки — все бессмысленно, потому что красивее он все равно уже ничего не увидит.       Они выбирают место подальше ото всех. Усаживаются на траву, но смотрят не на разноцветье огней, а друг на друга. Когда в небе вспыхивают красно-золотые под цвет наряда Хаджиме искристые вспышки, Сейшу берет его ладонь в свою. Ему до сладкой боли в груди хочется высказать все, о чем он думал все эти дни, успокаиваемый мерным дыханием Хаджиме и теплом его тела, прижатого к его собственному, но Хаджиме опережает его:       — Завтра мы улетаем в Америку, — говорит он, глядя Сейшу прямо в глаза. — Насовсем.       И высвобождает ладонь из его руки.       В небо выстреливает очередной залп. Серый и бесцветный, как и весь мир, в одно мгновение потерявший краски.