Я составлю для тебя плейлист

      Согнувшись над раковиной и вцепившись в нее до побеления пальцев, Казутора стоит, глядя на россыпь сиреневых и розовых цветков вперемешку со слюной и собственной кровью, контрастирующую с белым фаянсом умывальника. «Гребаный салат», — думает он мрачно, вытирая рот тыльной стороной ладони. Сгребает пальцами цветки в розово-сиренево-красный склизкий комок и швыряет в мусорное ведро, даже не завернув в салфетку — мать будет верещать, снова, но какое ему до этого дело, если у него проблемы гораздо серьезнее кроваво-слюнявой жижи в пластиковом мешке.       У его проблемы даже имя есть, вполне человеческое — Чифую Мацуно. Белобрысый девятиклассник, живущий в одном доме с Кейске и проводящий с ними с некоторых пор целую кучу времени, постоянно обращая на себя его внимание. Думал ли вообще Казутора, что влюблен в Баджи? Нет, пока не начал кашлять этими долбаными цветами.       Впервые это произошло следующим утром после того, как Кейске познакомил его с Чифую. Это был последний день летних каникул. Они шли по торговому центру, Баджи как обычно болтал о чем-то без умолку, размахивая по сторонам руками и пугая этим идущих рядом людей. Чифую же стоял у магазина зоотоваров, заталкивая в рюкзак кошачий корм, и едва увидев его, Кейске засиял как начищенная монетка.       — Идем, — потянул он Казутору за рукав и рванул вперед, широкими шагами преодолевая разделяющее их пространство, — наконец-то я вас познакомлю. Чифу, подожди! Чифу!!! — громче окликнул он, и когда Чифую испуганно обернулся и нашел глазами Кейске, улыбнулся и помахал рукой, тот сорвался на бег, как дурной, полный энтузиазма пес, таща за собой Казутору, едва успевавшего переставлять ноги.       Кейске познакомил их сбивчиво и скомкано. Чифую выглядел так, словно искренне рад встрече, и сказал, что Кейске очень много о Казуторе рассказывал. Они пошли в кинотеатр, а затем поели такояки на фудкорте, и Кейске с Чифую проводили Казутору до дома.       А на следующее утро он выкашлял свои первые цветы. Прямо в поданный мамой на завтрак рис со свининой чашу. Ханемия-сан не растерялась, собрала содержимое тарелки в пакет и, сообщив начальству, что задерживается по семейным обстоятельствам, потащила Казутору к врачу.       Он сидел на кушетке и слушал вполуха, зажав коленями похолодевшие внезапно ладони.       Глициния символизирует утонченность и нежность, сакура — доброту. Его диагноз — влюбленность, а кашлять он будет до тех пор, пока не осознает ее, в идеале признавшись в своих чувствах и получив ответ, что это взаимно.       «Знать бы еще, кому признаваться», — подумал Казутора, разглядывая плакаты на стенах, пока врач выписывал рецепты на препараты, смягчающие кашель и заживляющие раны. Достал от скуки из рюкзака телефон. Первый урок уже закончился, и ему тут же пришло сообщение от Кейске: короткое видео, где он кривлялся на фронталку и спрашивал, ждать ли Казутору сегодня и если да, то что ему взять в столовой. Чифую на заднем плане махал ему рукой, и Казутора вместо того, чтобы напечатать ответ, зашелся новой порцией кашля и спустя несколько секунд выплюнул на ладонь соцветие сакуры.       «Что вы там, доктор, о доброте и нежности говорили?» — подумал Казутора, зачарованно глядя на капельки крови на бледно-розовых лепестках. И еще о том, что в его случае логичным было бы выкашливать что-то менее утонченное — ромашки, например, или кактусы — это как-то больше про Кейске — и недобро усмехнулся, поперхиваясь очередной порцией кашля.       В том, что это Кейске, он даже не сомневается: просто все у них было хорошо и стабильно, пока не появился этот Чифую и не увел у него Кейске. Не буквально, конечно, но что-то изменилось, и это что-то повлекло за собой болезнь, превратившую его легкие в чертову клумбу. И признаваться Кейске, просить его забыть о Чифую и надеяться, что все сразу станет как раньше было, на самом деле, так себе вариантом. «Уж лучше закашляться до смерти, — решил Казутора, получая рецепт врача. — Если он будет молчать, хуже ему точно не станет, — рассуждал он, — нужно просто стараться делать вид, что ничего не происходит».       Получается плохо.       Чифую на класс младше, но на переменах они всегда собираются вместе — в буфете, в школьном дворике, на крыше или трибунах спортплощадки. Кейске и он — как те неразлучники из зоомагазина, в котором Казутора подрабатывал на каникулах — щебечут о чем-то, смеются и удивляются, почему Казутора в последнее время такой невеселый. Чифую в такие моменты выглядит действительно обеспокоенным, и пока Казутора сражается с раздирающим горло першением, в своих мыслях он преподносит ему кулек со смесью глицинии, сакуры и собственной крови и говорит что-то вроде «если бы не ты, ничего этого не было бы». Но эти мысли почему-то не приносят ему успокоения. Словно на подкорке еще трепыхается совесть, твердящая ему, что Чифую ни в чем не виноват, и Кейске тоже, и вообще никто, и горло спазмирует до боли, стоит встретиться с Чифую взглядом. А после приходится под как всегда неуместные крики Кейске: «Что тебе так приперло? Опять что-то не то съел?» нестись в туалет выкашливать собственные внутренности, закрывшись в дальней кабинке. Дни его превращаются в месиво из крови и цветов, обеспокоенных взглядов и пробежек до уборной. И это бесит. Утомляет, вытягивая из него кровь и последние силы.       В начале зимы Чифую заболевает. Казутора видит Кейске одного, ждущего его у ворот школы, и заходится кашлем, глядя на его непривычно спокойное лицо.       — А где Чифую? — спрашивает он, чувствуя, как зарождается внутри грудины очередной приступ кашля.       — Заболел. Сказал, что это что-то заразное, голос был такой, как будто ему и правда очень хреново, — делится Кейске, ковыряя ногтем кору дерева у школьной ограды.       Звенит звонок. Но вместо того, чтобы отправиться с Кейске в класс, Казутора идет в туалет, чтобы выкашлять очередную порцию свидетельств своей непонятно откуда вдруг появившейся любви.       «Это все грустная рожа Баджи», — в перерывах между приступами кашля рассуждает он. Тот факт, что Кейске не был уж слишком похож на того, кто сильно переживает, он игнорирует. Да и сам он, глядя на Кейске, так до сих пор и не чувствует ничего — ни пресловутых бабочек в животе, ни волнения, когда тот находится рядом, ни искр притяжения, когда их взгляды встречаются. В первые дни он даже специально подолгу на Кейске пялился, и продолжал бы, наверняка, свои эксперименты дальше, если бы однажды Кейске, не выдержав, не спросил его, зачем он смотрит на него таким страшным взглядом, и когда это не помогло, пригрозил пристукнуть Казутору увесистым томом «Ворот Расёмон» в твердом переплете, принадлежавшим госпоже Баджи. После этого Казутора признал окончательно, что не чувствует рядом с Баджи ничего. Кроме пресловутых приступов кашля.       Первый урок и половину второго он проводит в туалете. Цветки все лезут и лезут наружу, продирая выстилку бронхов и гортани, и выплюнув один наиболее крупный, Казутора представляет себя умершим, лежащим в гробу в окружении плачущих родственников и соцветий глицинии. В его кабинку стучится классный руководитель: второй урок — математика, которую он преподает, и предлагает отправиться домой или хотя бы сходить в медпункт. Еще два урока Казутора проводит там: на отгороженной занавесками койке заходиться кашлем куда комфортнее, чем в туалетной кабинке, а стальной почкообразный хирургический лоток — это, конечно, не так романтично, как обнимать унитаз, но зато гигиенично. И цветы на нем выглядят как-то иначе. Забавы ради он даже выкладывает из них, двигая кончиком указательного пальца, какую-то замысловатую картинку, но затем смешивает все в кучу и укладывается на подушку в надежде вздремнуть.       А на большой перемене к нему приходит Кейске. Приносит хлеб с якисобой и бутилированный жасминовый чай и говорит, что с шестого урока, наверное, смоется, потому что тоска смертная без него. Казутору эти слова ни капли не трогают, но ради того, чтобы кислое выражение лица Кейске не превратилось в унылое, он предлагает ему сходить и навестить Чифую.       — Так он же заразный, — вздыхает Кейске, болтая свешенными с койки ногами. — А вдруг у него там ковид или, как ее, оспа обезьян. Ну нафиг.       Казутора мотает головой. Смутное чувство беспокойства смешивается в груди с обжигающим позывом выкашлять в очередной раз свои легкие. Под звонок на урок и гомон задержавшихся в столовой и спешащих в классы учеников Казутора исторгает из себя три цветка сакуры и гроздь глицинии.       — Мда, — многозначительно тянет Кейке, заглядывая в лоток. — Плохо дело. Будет обидно, если ты скопытишься. Мне не идет траурный костюм, так и скажи своей матери, без обид.       В прежние времена Казутора бы посмеялся над этим, но сейчас чувствует лишь смятение: не потому, что в перспективе когда-нибудь и правда рискует задохнуться этим трогательным сиренево-розовым букетом, но потому, что все еще ничего не чувствует: ни обиды, ни горечи отвержения, ни крушения надежд на взаимность.       — Давай позвоним Чифую, — предлагает Кейске, — подбодрим его.       — Давай ты пойдешь на урок, Баджи, — предлагает слышавшая весь их разговор школьная медсестра.       Кейске страдальчески стонет и распахивает шторку. — Не помри, — говорит он, напоследок похлопывая Казутору по плечу.       Казутора вздыхает. Отставляет лоток на тумбочку и укладывается на кровать, заведя руки за голову. А куда он, собственно, денется. ***       Близится Рождество — самый важный для всех влюбленных Японии праздник после дня Святого Валентина. Токио мерцает огнями, торговые центры всем своим видом олицетворяют предстоящее торжество, сияя так ярко, что почти слезятся глаза от обилия гирлянд и украшений. Даже в демократично строгой в любое время года школе витает этот дух, слепленный из ароматов имбирного печенья, которое учатся печь старшеклассники на уроках домоводства, популярного в эту пору горячего шоколада из автоматов с напитками и колкого уличного холода, впитывающегося в волосы и ткань форменных брюк, юбок и пиджаков.       Все вокруг в предвкушении, шепчутся, целуются украдкой по углам и назначают друг другу свидания. Казутора от отчаяния тоже подумывает о том, чтобы Кейске куда-нибудь позвать. Сидит на географии, воображает, как они будут идти вдоль какой-нибудь аллеи под ветвями сбросивших на зиму листья сакур, украшенных гирляндами, мерцающими тепло-желтым в вечерних сумерках. Как купят на ярмарке одно на двоих яблоко в карамели и съедят его, держась за палочку так, чтобы соприкасаться пальцами, и может быть поцелуются.       От одной мысли об этом хочется вымыть язык с мылом и поскрести его щеткой. А еще проделать то же самое с собственным мозгом, чтобы никаких больше воображаемых поцелуев с Кейске Баджи в нем не было. Казутора кривится, содрогнувшись. Сидящий рядом и рисующий что-то на полях тетради Кейске поворачивается к нему, осматривает, приподняв бровь, и пожимает плечами. Казутора смотрит на него искоса, акцентируя внимание на губах, и снова содрогается. Нет уж. Никаких поцелуев. Не с ним.       Но почему-то все равно выбегает из кабинета спустя несколько секунд после того, как Кейске вспоминает, что Чифую предлагал сходить в новую пекарню на сто пятнадцатой улице, потому что там продают лучшие на свете булочки с марципаном, и душится кашлем.       В туалете он встречает Чифую. Тот намывает в раковине губку для доски, делая это так увлеченно, что не замечает ничего вокруг. Рукава его рубашки закатаны почти до локтей, и свет красиво играет на напряженных мышцах предплечий и худых и тонких запястьях. Казутора подумывает развернуться и уйти, но вдруг снова разражается кашлем.       Чифую испуганно поворачивает голову и роняет губку в раковину. Она шлепается с глухим плеском, а ладони Казуторы в это же время касается одинокий цветочек, окутанный кровью и слизью.       — Казутора… — шокированно тянет Чифую, приближается к нему и с ужасом в глазах смотрит то на него, то на цветок в его ладони. — Что с тобой?       Казутора резко отстраняется и сжимает руку.       — Про ханахаки когда-нибудь слышал?       Чифую качает головой.       — Я думал, что это все сказки и фанфики, — признается он.       Он стоит к Казуторе почти вплотную и неотрывно смотрит ему в глаза. Казуторе хочется отвернуться. Уйти, только чтобы избежать взгляда этих ярких даже в помещении с одним узким окном глаз, но он не может. И просто стоит как вкопанный, впившись ногтями в сжатую в кулак ладонь.       — Ты в кого-то влюбился?       Голос Чифую внезапно становится грустным и бесцветным. Он первым отводит взгляд и смотрит куда-то в пол, не говоря ни слова. Казутора фыркает: это что еще за акт немого сострадания? Внезапно становится жарко внутри и трудно дышать. «Была не была», — думает он и скрещивает руки на груди.       — Влюбился, — упрямо подтверждает он. — И если бы не ты — если бы ты не появился в жизни Кейске, если бы не увел его у меня, я бы не кашлял этими долбаными цветами!       Казутора сам не верит в то, что говорит. Он солгал, сказав, что что-то чувствует к Кейске — даже сейчас, стоя рядом с Чифую, видя его лицо, он чувствует куда больше всего.       Чифую лишь молча кивает. Отжимает губку и, ссутулив плечи, идет мимо Казуторы к выходу. По всем законам Казутора сейчас, стоя и наблюдая за поверженным его речами Чифую, должен чувствовать злорадный триумф, но он чувствует лишь, что задыхается. Рвущийся изнутри кашель, болезненный, царапает и обжигает. Казутора судорожно пытается глотнуть хоть немного воздуха, но его бронхи и гортань скованы спазмом, и он лишь хрипит, бездумно хватаясь за ворот рубашки в попытке оттянуть его и освободить горло.       — Казутора? Что с тобой? — Чифую мечется взглядом от него к двери, быстро высовывается в коридор и зовет на помощь, но там никого нет, и сквозь закрытые двери кабинетов его никто не слышит.       Чифую накрывает руку Казуторы своей, чуть оттесняет и сам расстегивает пуговицы. Кладет одну ладонь ему на грудь, а другой мягко сжимает его запястье.       — Дыши, Казутора, — просит он, глядя ему прямо в глаза и делая глубокие вдохи и выдохи ртом. — Вот так.       И Казутора дышит. Чувствует, как улеглось бушевавшее внутри нестерпимо болезненное пламя, как отступает скованность, не дававшая ему сделать и вдоха, как привычно словно обмотанные колючей проволокой легкие освобождаются, вернув себе способность до отказа наполняться кислородом.       — Если Кейске так важен для тебя и ты считаешь, что я вам мешаю, то мне жаль, — опустив голову, говорит Чифую. — Я и не подозревал, что наша дружба так тебя заденет. Я придумаю что-нибудь. Поговорю с ним, разорву отношения, переведусь в другую школу, если это не поможет… — он горестно вздыхает и отнимает руку.       И тут до Казуторы начинает доходить.       — Дружба? Вы двое не встречаетесь? Кейске не влюблен в тебя?       Чифую сводит брови к переносице.       — Нет. Мне, если честно, вообще сложно это представить.       — Но он постоянно зависает у тебя! — пытается спорить Казутора, чувствуя, как его теория, и без того шедшая прахом все это время, засыпается землей и накрывается могильным камнем.       — Да. Потому что у меня есть кот, а Баджи их очень любит.       Казутора шокированно хлопает глазами. Нет, конечно, Кейске ему все уши прожужжал, рассказывая о коте Чифую, но теперь эти истории обрели какой-то совершенно иной смысл.       — Ладно, — соглашается он. — Ну а ты? Ты что-то чувствуешь к Баджи?       Чифую качает головой. — Нет, мне нравится кое-то другой, — и смотрит Казуторе прямо в глаза.       На воображаемом могильном камне на месте захоронения его теории появляется надпись: «Казутора Ханемия — идиот». Он горестно вздыхает.       — Ну, я пойду? — вжав голову в плечи, говорит Чифую.       Казутору что-то колет изнутри. Осознание неправильности происходящего — реальное до сгустившегося вокруг воздуха с тонким, еле ощутимым запахом хлорки, железа и мела.       — Чифую, подожди! — окликает он. Зачем? Он не знает. Что говорить дальше и для чего окликнул? Тоже не знает. Открывает рот, чтобы выдать что-то вроде: «Ай, ладно, забудь», но замирает, встретившись взглядом с зеленью глаз напротив.       В ней и нежность лепестков глицинии, и доброта, которую символизирует сакура, и мягкий желтый свет украшенных к Рождеству деревьев. Какао, свежая выпечка, свидание в парке и одно яблоко в карамели на двоих…       Чифую ждет. Смотрит на Казутору и просто ждет. И до него наконец доходит.       — Чифую… — робко зовет он, медленно приближаясь. — Чифую…       Губы Чифую сладкие, как та карамельная корочка на яблоке. От них не хочется отрываться, и Казутора сминает их своими, бережно, утопая в мягкости и нежности их первого поцелуя. Он укладывает ладонь Чифую между лопаток и прижимает его к себе как самое хрупкое сокровище, и переплетается пальцами другой руки с его.       В груди совсем свободно, и можно наконец спустя все эти долгие недели сделать настоящий глубокий вдох. Он с мягким причмокиванием отрывается от губ Чифую, смотрит на него, раскрасневшегося, со счастливым блеском в глазах, и думает, как он мог не понимать очевидного.       Хотя в одном он все-таки был прав: имя его проблемы — действительно Чифую Мацуно. Но ему понадобилась уйма времени, чтобы понять, что имя ее решения — тоже.