Труба: Авиаторы

Кёнмин сидел у самой кромки воды и строил гору из песка. Рядом с ним копался маленький водный со своим симбионтом на спине, прикрывавшим его нежные жабры, и девочка из сухопутных двуногих. У нее не было своего симбионта, и они с Кёнмином бегали к Матери за едой и лечением, как и другие двуногие, которых на острове оказалось так много, что они организовали поселок. Кёнмин уже чувствовал себя совсем здоровым, только изредка накатывала слабость, если он пересидит на солнце, которая проходила сама собой, стоило зайти в море. Дома мама наверняка отругала бы его за то, что он столько копается на пляже, а тут никому не было до этого дела. Дети играли где угодно и сколько хотели. Раньше Кёнмин не умел плавать. Там, где он жил это было не принято. Теперь он с удовольствием плескался в волнах и нырял вместе с другими жителями горы. Да, место, где обитала Мать симбионтов, не было островом, а являлось самой настоящей горой, выходившей на поверхность своей вершиной. Один из взрослых гавелов — Чан, — брал Кёнмина на глубину, чтобы показать, как там красиво. Сейчас Чан уплыл в море, как и другие гавелы. Он обещал доплыть до «Авроры» и потом рассказать, как там дела. Кёнмин скучал по брату и остальным. Да, он нашел тут много новых друзей, но обнять Уёна хотелось все сильнее. Еще и ЮмЮм опять ушел скакать по деревьям с другими длиннорукими. Длиннорукие жили на огромном дереве, внутри которого находилась одна часть Матери, а под водой в гроте находилась еще часть. По сравнению с другими симбионтами она была чудовищно большая, но от нее шло такое добро, что это чувствовал даже Кёнмин, не приспособленный к мысленной речи, как остальные жители этих мест. Хорошо, что гавелы и двуногие умели общаться простыми словами, а длинноруким было достаточно приложить палец ко лбу мальчика, чтобы обмениваться мыслями. ЮмЮма тоже учили так говорить, но пока у него не очень хорошо получалось. В животе забурчало, и Кёнмин побежал под ближайшее персиковое дерево, чтобы найти несколько спелых плодов. Крупные и сочные, они падали в траву, и ждали, пока кто-нибудь их не найдет. Для сухопутных персики были основной едой, их же носили Матери, собирая в большие плетеные корзины. Другие дети рассказывали, что иногда гавелы ловили для сухопутных рыбу, и те ели ее прямо сырой. Кёнмин надеялся, что его не заставят есть сырую рыбу. Все же он привык к приготовленной еде. Сытого Кёнмина потянуло на приключения. Он уже заметил, что местные после персиков хотят спать, а он — бегать. Вот и сейчас он позвал с собой других детей, но они предпочли остаться достраивать большую песчаную гору. Тогда он пошел путешествовать один, придерживаясь тропинки, идущей вдоль берега. Тропинка вела по пляжу, взбиралась на скалы, поворачивала в лес, растущий на склонах горы и вилась меж возделанными делянками, засаженными разными овощами и травами. Склоны горы со всех сторон имели пещеры и гроты. Многие тянулись глубоко внутрь, прямо к Матери, некоторые заканчивались тупиками. Кёнмин заглядывал в темноту и посвистывал или кричал, слушая эхо. В некоторые гроты можно было спуститься через дыры в потолке. Вьющиеся растения свисали внутрь, переплетаясь стеблями и корнями, по ним можно было спуститься, как по живой лестнице. Один грот показался Кёнмину достойным изучения. Убедившись, что лианы достаточно крепкие, он спустился по ним на нежный белый песок, освещенный солнцем, заглядывающим в основной вход с воды. Почти сразу ему улыбнулась удача. Мальчик нашел две необычные ракушки, каких еще не встречал. Он тщательно вытряс из них песок, промыл в воде и положил в холщовую сумку на длинном ремешке, висевшую у него через плечо. Обойдя всю светлую часть, и не найдя больше ничего интересного, Кёнмин хотел уже лезть обратно, подошел к бороде из лиан, которая помогла спуститься, и уже ухватился за самую крепкую, когда в темной части грота что-то зашевелилось. — Мать? — удивился мальчик. Щупы казались слишком тонкими и темными для нее. Но, может это от того, что в гроте такой странный свет? — Я подойду к тебе. Он шагнул в тень к щупам, и те мгновенно оплели его с ног до головы. — Ты не Мать, — надул губы Кёнмин. — Отпусти меня. — А то что? — из темноты вышел гавел, улыбнулся острыми зубами. — Ничего. Просто отпусти. Разве недостаточно того, что я попросил? Гавел подошел еще ближе, внимательно посмотрел в глаза. Кёнмин с честью выдержал пристальный взгляд и «загудел» в голове, как его учили местные, чтобы гавел не мог присоединиться к мыслям. — Ты не двуногий, — удивленно моргнул гавел и тронул симбионта, чтобы тот отпустил Кёнмина. — Я человек, — подтвердил мальчик, проверил, не испортились ли ракушки в сумке. — Тебе никто не говорил, что хватать без разрешения не вежливо? — Поучать старших тоже не вежливо, — насмешливо прищурился гавел, переставая выглядеть опасным. Кёнмин опустил глаза и покраснел. Он и правда повел себя неправильно. — Извините. Но вы тоже виноваты. Вы меня напугали. — Как тебя зовут? — Кёнмин. — Кёнмин? Я знаю тебя. Ты с корабля. А меня зовут Чонин. Ладно, Кёнмин-и, не дуйся, давай будем друзьями, — гавел присел перед ним на корточки. — Зови меня хён. — Хорошо. Что ты тут делаешь, хён? Все другие гавелы сейчас в море. — Это хорошо. Пусть поплавают без меня, — улыбнулся Чонин. — Чан тебя за что-то отругал, и ты расстроился? — Нет, мы с ним играем в прятки. Ты же не выдашь меня? — Не выдам, — серьезно пообещал Кёнмин. — Вот и славно. А теперь сбегай нам за персиками. Очень кушать хочется. — Разве гавелы едят персики? — удивился мальчик. — Персики едят симбионты, а потом кормят других. Разве тебя не так кормит Мать? — Мать меня лечит. Поесть я и сам могу, — фыркнул Кёнмин. Он не одобрял двуногих за сильную зависимость от симбионтов. Люди гораздо самостоятельней. — Так принесешь? — Принесу, — согласился Кёнмин. Он и пискнуть не успел, как сильные щупы подняли его к дыре и вытолкнули наружу. — Спасибо? — выдавил он с некоторым сомнением. Очень уж быстро все получилось, будто его хотели побыстрее сплавить. Его родная мать тоже говорила: «Иди поиграй», и выталкивала за дверь, когда к ней приходили гости. Все еще сомневаясь в правильности своего поступка, Кёнмин все же нашел небольшое персиковое деревце, которых тут росло довольно много, набрал столько плодов, сколько мог унести в руках, и отправился обратно. Когда он вернулся к дыре и покричал вниз, ему ответило только эхо. — Ну и ладно, — пожал он плечами и покидал персики вниз. Если этот Чонин хотел от него избавиться, то мог бы так и сказать. Не сильно опечалившись, Кёнмин поскакал дальше. Ему нравилось исследовать новые места. Прятавшийся в тени гавел подождал, пока мальчик уйдет и отправил симбионта собирать подношение. Судя по всему, мальчишка действительно не выдал его. Или просто не успел. Стоило поменять грот, пока не приплыли остальные. Ян Чонин, а это был именно он, не любил людей. Если бы не Пин, он бы и близко к ним не подплывал, но симбионту для роста требовалась их семенная жидкость, и ради него Чонин даже на время переселялся севернее к заселенным островам с портом, чтобы вылавливать падавших людей. Чаще всего люди падали мертвыми, с этими Пин разбирался один. Изредка живыми, тогда подключался гавел. Симбионт доил жертв, а гавел получал богатую гамму чувств от постепенно угасающих человечков. Когда-то, очень давно, Чонин жил в стае, как все гавелы, и воспитывал маленького симбионта, отдавая ему все свое время и силы. Вот только тот все равно умер. Чонина пожалели и забыли. Никому не было дела до подростка-неудачника. Тем более, что он такой не один. В стае всегда было несколько гавелов без симбионтов, вынужденных постоянно посещать Мать или выпрашивать внимание у чужих симбионтов, питаться подачками. Почему ему не дали нового симбионта? Потому что их было столько же, сколько и новорожденных гавелов. Один к одному. Чонин не желал существовать. Он искал способ жить полноценно. Он нашел его. Мать симбионтов была не единственной, кто мог рожать новых симбионтов. Существовали материнские особи помельче в холодных водах. Они не сидели на месте, постоянно мигрируя. Их дети считались дикими, не приспособленными к полноценной симбиотической жизни, но Чонину было все равно. Он поставил цель и был готов пожертвовать всем. Первой жертвой стала стая. Добровольно его не отпустили, пришлось сбежать. Второй — комфорт. Заплывая все северней, он страдал от холода и голода. Без ферментов симбионта съеденная еда усваивалась плохо, раздувая живот и не добавляя сил, а отнимая последние. Третьей — общение. Уйдя из стаи Чонин остался совершенно один. Не только в физическом смысле, но и в ментальном. Чтобы его не могли отследить, пришлось разорвать все семейные и дружеские узы, оставившие сосущую пустоту. Он не любил вспоминать те времена. Он практически умер. Его подобрали воришки. Два таких же изгоя с одним симбионтом, подкормившие и подлечившие его, указавшие направление. И Ян доплыл, практически врезавшись в холодную, полупрозрачную северную Мать. Она обняла блудного гавела, слилась телом и сознанием, поглощая информацию. Давно Ян не чувствовал себя таким нужным и любимым. Северная Мать согласилась родить для него симбионта. Особого, сделанного из его и её биоматериала. На время до родов Ян впал в спячку прямо внутри северной Матери, подпитываемый её телом. Это было время грез. Оно прошло незаметно, а когда юный гавел очнулся, его обнимал множеством щупов красивый прозрачно-голубой симбионт. Счастье затопило его от макушки до пяток. Ян послал ментальный призыв, и Пин ответил ему, заполняя звенящую пустоту. С тех пор прошло много лет. Ян не вернулся в стаю, а стал одним из воришек, живущих по принципу: «Никого не любить, ни о чем не жалеть». Он научился ловчить и обманывать, быть милым и бессердечным, использовать в своих интересах все, что могло быть использовано. Никаких правил, никаких запретов. Никаких личных связей. Только выгода. Он вернулся в теплые воды, хоть и не нуждался в них, как раньше. Северная Мать немного изменила его тело, сделала более устойчивым к холоду, выносливым и крепким. В благодарность они с Пином раз в год приносили ей в дар живого человека. Жизнь наладилась, все было хорошо, пока воришка не заинтересовался странным потрепанным кораблем, люди которого общались с гавелами и симбионтами. Не стреляли в них, не орали от ужаса, не прятались, а позволили обменяться информацией, добровольно делились спермой и вообще вели себя так, будто гавелы и люди — друзья. Ян не мог поверить в такое. И украл себе человека. Украл и… отпустил. Отпустил физически, но не ментально. И человек воспринял это спокойно, с интересом. И не рассердился, даже когда Ян его чуть не убил. Случайно! Если бы нарочно, он бы ни за что не потерял бдительность настолько, чтобы позволить себя схватить. Все вышло из-под контроля. Они с Пином слишком увлеклись. Это едва не стоило им свободы. Но везение всегда было на стороне воришки. Им удалось сбежать. А прятаться лучше где? Правильно, под носом у преследователей. Чан со стаей думают, что он трусливо удрал на глубину и прозябает там, а он тут персики кушает. Ладно, не сам Чонин, а Пин, но это почти одно и то же. И принес их мальчишка с того самого корабля. Удивительно. Наевшись, Пин постучал кормовым щупом по губам хозяина. Тот послушно приоткрыл рот, позволяя кончику скользнуть на язык, прижал его к небу, пососал. Смесь персиков и ранее съеденной рыбы давала странный вкус, но Чонин давно привык к таким сочетаниям. Главное, что это полезно и питательно. А вкус — дело десятое. Очень хотелось приоткрыть связь и посмотреть, чем занят Сан. Вдруг он опять целуется с этим своим… Когда его человек целовался у Чонина щекотало и покалывало в губах. У гавелов губы не такие мягкие, как у людей, между собой они не целуются, но разве воришка должен соблюдать ограничения? Он непременно попробует, как это. Чувствуя, что хозяин возбуждается, Пин перехватил его поудобнее и запустил щуп внутрь. Может сперма гавелов и малопитательна по сравнению с человеческой, но удовольствие они получали обоюдное. «Нам надо переплыть в другой грот», — подумал Чонин, сворачиваясь в позу эмбриона. Пин поместил его в кокон из щупов и мантии, просканировал пространство и бесшумно нырнул. Безопасность — превыше всего.