Закулисье

Зэре давно принадлежит все в клубе Хикари: ребята работают будто по расписанию концлагерей ГУЛАГа, отбывают наказания по своей воле, вырастают в осознанности придуманных Зэрой идеалов. Его диктатура отличается от остальных, и потому не даст слабины: мальчиков сплачивает тяжелый труд, рутина и вера в то, что они опередят глупое и уродливое взрослое человечество в свои прекрасные девственно чистые четырнадцать. В этом царстве не существовало взрослых смертных грехов, порождающих доносы и интриги, и иногда Зэре даже кажется, что заповеди вскоре станут лишними, ибо все нужное его ребята уже вырезали на плоти собственных сердец. Еще до своих четырнадцати Зэра знает как все произойдет в тридцать: куда лучше чем во всем мире и куда справедливей. Китай так и не достиг социалистических идеалов, Советский Союз разбился как чистая хрустальная ваза о непробиваемую твердыню двуличной человеческой природы, а вот он, Зэра — создал то, что ни у кого до него не получалось — механическую осознанность человеческой души. Кажется, что никто не посягнет на этот затерянный в нечистотах токсичных отходов города Кейко ветхозаветный Эдем, вот только все чем дышат ребята из его клуба — это тем, как бы не показать свою слабость такому так Джейбо. Зэра — кажется лучше и надежней чем отец, которого почти у каждого из них не было, Джейбо же — шаткий, обвитый ядовитым плющом мост, который невозможно перейти для того, чтобы с этим отцом встретиться и поведать ему свои страхи и чаяния. — Когда ты говоришь о предательстве, ты никогда не говоришь о нем, — говорит не свойственные для него слова Нико. — Что ты сказал? — не верит своим ушам Зэра. Лицо становится бледнее белого, но бесстрастность черт не меняется, остается императорской. — Вы говорили о легком возгорании, и я подумал, что нам стоит меньше играть с огнем, — Нико демонстрирует стойкие к температуре детали покрытия из натуральных материалов, и Зэра понимает, что ослышался. Все становится на свои места, и император кивает, соглашаясь на весь активизм подчиненного, удивляясь, что даже такой реалист как Нико никогда не задумается откуда у Зэры деньги на все эти альтернативы, которые он так щедро одобряет. — Мы не думаем о средствах, Нико. Ты это прекрасно помнишь. Эту пешку достаточно авторитарно хлопнуть по плечу, чтобы она воспламенилась, и уверовала в свою возможность стать ферзем. Так, наверное, это происходит у нормальной человеческой единицы. Вот только Джейбо будто существует по законам другой вселенной. — На-ту-ральные материалы, — растягивает он, слыша все, хотя минуту назад был в другом углу их тронного зала. — Отличная идея. Оказывается, и у нашего Нико можно что-то почерпнуть. Инициатива наказуема, это — неизбежная аксиома любой диктатуры. И Зэра знает, к чему клонит Джейбо: часть человеческого в его машине не заменит ничто. Это и правда остроумно и служит разумной окантовкой его режиму. Как и то, что казни станут самыми настоящими, когда им наконец исполнится тринадцать. Они убьют надоедливого одноклассника и школьную учительницу истории, когда штаб-квартира окажется обнаружена. В такие минуты Рейх кажется таким реальным, а школьная форма как в сказке про Золушку обернется настоящими мундирами от Хьюго Босса, рогатка покажется смертоноснее беретты и кольта, а приказ мальчишки таким громогласным — словно его с трибуны прокричал настоящий фюрер перед своем многомиллионной народной толпой, заколдованной агитацией . Вот только магия рассеется, когда Зэрино гестапо из семи человек разойдется по теплым домам, где из окон зияет мягкий свет, делать скучные, предсказуемые в своей очередности домашние задания. Реальность останется для них на игровой сцене, которую дозволено покидать ежедневно, для самоустранения в безнадежную серость ничего не обещающих будней, вот только они не догадываются, что настоящая правда — за кулисами. За тяжелыми красными, бархатными шторами что-то живое варится в адском котле. Узнай Нико, Райзо, Тамия, Дафу и Канеда, Дентаку и Яков, что внутри — на черную смоль подножной звезды неминуемо вытошнило бы каждого из них. Пока Джейбо почти с заботой держит у себя на коленях раздутую голову мертвой школьной учительницы, Зэра пытается с силой оперировать плоскогубцами. Убить — просто, сложно уничтожить улики так, чтобы не попасть под трибунал. За подобное преступление взрослые могут судить их, детей, словно себе подобных, со всей ненавистью и страхом перед тем, что невозможно искоренить в человеческой натуре, даже если заключена она в прекрасном и девственном детском теле. Пока робот Личи не завершен — всю грязную работу придется делать голыми руками тогда, когда никто из их пешек, верных, верящих в чудо священного действа казни, солдат, не видит. Зэра знает как нажать и куда, чтобы по физическому закону человеческие зубы — единственное, что не подвластно силе пламени — поддались его манипуляциям, вот только почему-то сейчас в его знаниях правды нет. Сатиновые перчатки безбожно промокли и руки то и дело соскальзывают. Джейбо не сводит с Зэры нечитаемого взгляда, то ли нежного, то ли помешанного, мечтательно перебирая слипшиеся от крови сальные волосы трупа. Мертвая голова, пожалуй, не настолько безобразна, как живая, ее легче подчинить своей воле. Зэру не покидает мысль, что Ханекава-сенсей не могла ничего упомнить о римском императоре Элагабале даже под страхом реальной угрозы быстрой расправы, будто даже умереть оказалось проще, чем придумать несуществующую биографию, подыграть их сценарию, сооружая совершенную личность. Металлические щипцы с вопросительным скрежетом рассекают непокорный резец надвое, и Зэре так и не удастся добраться к корню. — Взрослые — настоящее проклятие, даже после смерти… — Позволь мне, liebe. Джейбо плевать на физику и на рациональность распределения сил — в исполненной азартом эйфории он справляется к каждым человеческим зубом — одним за другим, будто щелкает грецкие орехи, и разницы между тем, что ему бить, ломать, рушить совершенно нет. Кровь брызжет на миловидное все еще женственное лицо Джейбо, попадая в глаза и рот, за ворот и прямо на язык, но так ему только веселее, будто он плещется в чистом источнике, позволяя воде проникать в себя, ибо она — уже часть его. Беззубый рот трупа улыбался им мокрыми от влаги деснами, будто новорожденный младенец, только лишь слишком огромный и испачканный в изобилии зловонной застоявшейся крови, и остается самая малость — четвертовать — как тушку забитого скота и предать святому молчанию пламени. Затем то же самое они проделают и со вторым казненным. — Это всего лишь издержки режима. Все великие империи строились на костях, бесплотных идей недостаточно. Наши идеи — всего лишь дух, если тебе так будет угодно… Со временем процессы будут оптимизированы. Зэра дает указания, где они будут резать, показывает, где соединения костей мягче, податливее, будто забывая, что Джейбо — сын лучшего в их городе врача — и, конечно же, знает лучше. Джейбо слушает все же, не перебивая и не мешая, вникая в каждый звук, словно слышит впервые, пока этот ледяной речитатив формальностей не оборвется, и Зеру не скрутит вдвое, и его спазмом не вытошнит прямо на пол им под ноги, в центр и ядро черной звезды.