Закулисье

«Мама, у меня уже вторую ночь слишком высокая температура и разрывается голова. Если бы это не были выходные, я бы умер по пути в школу. Я… умираю в свои тринадцать.» Не будет даже шанса завладеть миром, не будет четырнадцати и тридцати лет. — Мне нужны деньги на лекарства, — Тсунегава подпирает ледяным, покрытым испариной плечом дверной косяк, и взгляд его едва фокусируется. Даже очки не помогают. Говорят, их город охвачен внезапной эпидемией гриппа, и школьные занятия им отменят на целую неделю. Целая неделя с фантомом чертежей наедине и полным отсутствием гладких механизмов незаконченного Личи под подушечками пальцев, словно робот — единственная азбука, еще способная что-то прояснить. Но и та рассыпается прахом, оставаясь жить в воспоминаниях, пока Тсунегава снова не вернется к работе. Империя рассыпается карточным домиком даже без предателей или объявления войны. Достаточно возвращения будней, чтобы армия распустилась, вплетаясь корнями в отвратительно бесцельную гражданскую жизнь. Мать не шелохнется, работая. Это — взрослая жизнь, и ни одна эпидемия на свете не отменит товарно-денежные бартеры с материальным миром, не отменит рутину обязательств и зарплату в мятом конверте не чаще менструально цикличного раза в месяц. — В твоем возрасте мне достаточно было хорошенько выспаться, — она даже не поднимет глаза, зная какое преступление совершает, словно только и ожидает, когда наконец судьба окажется на ее стороне, и станет немного легче. В подтверждение отвратительных догадок Тсунегавы, она добавит, так и не встретившись со старшим сыном взглядами (все самые страшные преступления самые слабые люди творят с закрытыми глазами), — Твой брат вырос, нужно заплатить за его новую школьную форму. Ее пошив займет несколько дней… как раз все закончится. А все закончится обязательно. Мать очищает розы от шипов, складывая царские цветы в безвкусные и громоздкие буржуазные композиции, которые купят местные богачи, кто-то вроде отца Норимизу Амэи. Ее пальцы никогда не режутся, с опытом предугадывая опасность, минуя все острые края. — … И молока купи, возьми со стола двадцать йен, — она провожает выходящего сына взгядом, не вставая с места. Застыв во внутреннем ожидании, которое не произнесет вслух, за которое помолится молча. В поисках безопасности, ее сознание заменит каждое слово кодовым, азбукой Морзе запрещенных для матери мыслей: «Боги, пускай наконец все обойдется.» Слова не нужны, когда двери богатого дома откроются. «Наконец, наконец, он принял мое приглашение,» — Джейбо ожидает увидеть своего Зэру разбитым и разрушенным как их обычный горизонт событий. Только таким он войдет в его жизнь за кулисы их игры, не на поклоны, готовый принять охапки букетов, а ледяными мертвыми ногами вперед, потому что уже не существует ничего живого, что бы могло сопротивляться в этом мертвом теле. — Ты дома, Зэра, — вопреки внешней женственности, Джейбо оказывается сильнее, возможно, даже куда крепче чем сам Зэра, он удерживает его тело на себе, помогает подняться в свою комнату, путь к которой кажется бесконечно долгим, еще дольше, чем через весь Кейко пешком. Последнее, что Зэра помнит — это введенное в вену острие иглы, сброшенную к собственным ногам мокрую одежду, наполненную ледяной водой ванную, которая тут же становится горячее кипятка, стоит им с Джейбо в нее погрузиться. Еще укол вне поля зрения — в плечо и влажный поцелуй вместо дезинфекции, переданный на языке антибиотик, острое тело Джейбо под водой, что удерживает его привороженного речным демоном в обличии прекрасного юноши с ликом девы. Погружаясь все глубже, Зэра чувствует как сверху на лицо сыпется земля — это мать бросает скупую горсть на его прозрачный, стеклянный, как у Спящей Красавицы гроб — побыстрее, чтобы уйти, не надышаться городским смогом, ведь именно в разгар светового буднего дня в их заводе функционально каждое предприятие. В это же время его хоронят, и вместо глубоких корней деревьев к нему тянутся распахнутые беззубые рты Ханекавы-сенсей и этого убитого ими насмешника из параллельного класса, а еще — каждый член Хикари клуба почему-то потерял свою телесную целостность под землей и стал основой чернозема для будущего, обновленного Кейко. Все как и мечтал Зэра, вот только заглянуть в счастливое будущее удается только сквозь калейдоскоп кривых зеркал, что беспорядочно перемигиваются бликами безобразных отражений. Сквозь дыру в голове Тамии можно разглядеть вечность, бездумное лицо Дафу пенится слюной у рта, словно он возвратился в младенчество, Канеда складывается вдвое — как перочинный нож Джейбо или охотничий капкан, обездвиживший жертву, схлопнувшись вокруг ее тела. Зэра пытается схватиться руками за единственного реального для него Джейбо, но пальцы погружаются в студенистую смесь из взбитых пеной человеческих органов. — Почему ты не в земле, Личи?.. Почему только тебя нет рядом? «Может ли машина оказаться предателем?» — Liebe, — Джейбо с нежностью перебирает взмокшие волосы своего Зэры, совсем так как проделывал это с волосами безвольно лежащей у него на коленях мертвой головы. На самом деле, это вовсе не так, как кажется Зэре. Джейбо содрогается всем телом в ледяной воде вместе с кипящим от температуры Зэрой, готовый умереть вместе с ним, но только не отпустить его во тьму одного. — У тебя жар. Ничему не верь. Никому не верь, кроме как своему Джейбо. И себе не верь. Ты сейчас — это не ты. Взглядом отвечая на еще один вопрос, который Зэра никогда не посмеет произнести. Почему они не успевают выполнить госплан? Почему его армия медлит, тогда как он, Зэра, возложил на них проклятие и благословение долга сверхлюдей?! Сейчас Зэра ненавидит всех настолько, что готов казнить каждого, отросшие ногти впиваются в ладони, спина выгибается в судороге дугой… «Ты не умрешь.» Джейбо не нужно раскрывать рот, чтобы убедить в этом своего императора. И Зэра, обнаженный, преданный агонии болезни и забвению о своем величии, порожденного распоряжением о школьном карантине, почти что снова Тсунегава, весь в его руках и во власти старого, мирского, жалкого имени, почти поверит своему Джейбо, Норимизу Амэе. Зэра продолжит, не разрывая их взгляд, развивая бредовую идею своего пылающего сознания. «Ты скорее сторгуешься с дьяволом, чем отдашь меня ему, правда?» Но они говорят о разных богах, потому что Джейбо молится, исступленно повторяя по памяти рваные фразы из всех молитв, которые когда-либо слышал, над которыми ранее бы безбожно глумился, не разрывая мантру горячего шепота, прижимаясь губами к пламенеющему Зэриному лбу.