Закулисье

Экватор лета пахнет гнилыми, растоптанными под ногами фруктами (всеми из сущих, кроме личи) и пересоленным, застоявшимся в бухтах, грязным морем. Влага вирусом проедает кожу и скоро переполнит вены, взорвет все внутри, будто наркотическая передозировка. Зэру не радует ничего. Когда его армия демонов вернется со своих коротких поездок, во время которых все члены Хикари клуба всенепременно примутся всеми силами доказывать, что они — просто обычные дети, и не имеют никакого отношения с прогремевшими на весь тихий Кейко инцидента с пропажей ученика и учительницы их средней школы, — его верные бесы вернутся к усовершенствованию робота, ферзя на шахматном поле своего императора. А пока — каникулы, ветер в волосах и голове. Смена школьной униформы, без которой он себя не представляет, на элегантный подаренный Джейбо светлый льняной костюм. Теперь Зэра себя не узнает и походит на высококлассного афериста. Он все меньше похож на ребенка, и держит себя как человек с будущим, которое вот-вот настанет и восхитит все его окружение. «Я выбираю величаться национал-социалистом в вынужденных бегах.» Зэру смущает его вынужденное изгнание и новая роль, а Джейбо счастлив этому, сталкиваясь с непроницаемым взглядом, который его Зэра не останавливает ни на одном из людей, которыми кишит переполненный летом вокзал. Стук колес электрички и побег в город, в котором раньше Тсунегава никогда не бывал. По правде говоря, Тсунегава вообще никогда и нигде не был. Город, откуда он родом, мало чем отличался от Кейко, потому весь обозримый мир — до этой секунды был неизменен, как константная величина, вечное колесо Сансары, окуренное смогом, и до сегодняшнего дня подмена понятий оказалась бы неуместной. — Друг моего отца просит каждое лето, чтобы кто-то надежный присмотрел за его летней резиденцией. Раньше надежным был кто-то из администрации больницы в Кейко, ну а сейчас — это мой liebe тринадцатилетний Элагабал, — чем дальше они от дома, тем приличнее начинает себя вести Джейбо. Почти не касаясь Зэры ни телом, ни взглядом, говоря шепотом, так чтобы ни привлечь никого и не запомниться, будто он готовится совершить преступление и сбежать ко всем чертям из города, который ненавидит, от отца, от которого давно отрекся. — Тебя очень любят взрослые, Тсунегава. Тебя не тошнит от этого? Зэра лишь улыбается новым видам за окном, с тем же равнодушно-светским спокойствием, с которым он реагирует на новые игры Джейбо. — У твоего отца нет друзей, — Зэра будто в воду глядит — и ничему от него не скрыться, и у Джейбо все органы внутри переполняет горячей кровью, когда он убеждается, что перед ним снова его демон, император над демонами. Верховный бес смотрит на Джейбо, изнутри бледной человеческой оболочки, так словно он один в мире, и словно и его, последнего выжившего — он убьет. — Никогда, никогда не ври мне. В противном случае, я казню тебя сам. — Я никогда не был в этом доме один. Это правда. — Джейбо ненавидит правду, и потому предпочитает делить ее надвое: в уме и на словах. Сложить в четверо — первое движение хорошего оригами. — Согласно бумагам, этот дом принадлежит человеку, которого не существует. — Прекрасно, — ледяная ладонь скупо проходится ребром по щеке, и Джейбо особенно льстит то, что Зэре все равно, как на них уставятся сквозь прозрачные перегородки купе внутри вагона поезда. — Ты же знаешь нас. Ничего не бойся. Джейбо боится появления Личи — новой, куда более совершенной игрушки, чем он сам, из теплой человеческой плоти и горячей крови настолько, что даже желает для себя такого конца. Но сперва — весь Хикари клуб охватит густое пламя. Джейбо будет последним на сожженной земле, последним напитает ее собственным пеплом. Отец верит, что Тсунегава — отличная терапия и пример для подражания, то что наконец выведет Амэю из психоза и бредовых детских фантазий, выудит из букета диагнозов, которые психиатры его клиники подбрасывали ему вердикт за вердиктом, своему начальству, как единственно возмножный для безукоризненного и гениального врача Норимизу-старшего способ шантажа и как удар по Ахиллесовой пяте его безупречной деловой репутации в Кейко. — … Личи, твой робот, он будет убивать? — звучит лучше чем тост на открытии сезона в четырех стенах застекленной веранды, пока Джейбо, подобно хозяйке дома, облаченной в струящийся алый шелк кимоно, учтиво кланяясь, предлагает Зэре алкоголь. — Помимо казней. У меня имеется кое-кто в планах… — Говоришь так, словно собираешься стать взрослым, — настало время для Зэры сверкнуть Джейбо его же холодным оружием. Эти райские сады вокруг них богаты чем-угодно, кроме личи, их священной амброзии. Поданное вино на вкус как греховное древо познания — раскрывается нотами внутри, симфонией священного откровения. — Хочешь пережить Армагеддон? Джейбо возмущается. — Именно это ты и обещаешь, — и читает его глазах: «Им, но не тебе.» Вечности не существует. И заповеди клуба поменяются только если вырезать Зэре лобные доли из мозга. Джейбо не способен оценить дарованную ему привилегию правды. Джейбо ненавидит правду, и иногда ему кажется, что и Тсунегава такой же, в те времена, когда он — Зэра. Ведь его Зэра не интересуется, откуда в этом доме целая гардеробная женского платья. Отец Амэи, Норимизу-сама, никогда не был замечен в женском обществе, а об их богатом доме в Кейко ходят какие-угодно легенды, вплоть до явления призрака в женском обличии и наряде, и ничего — о настоящих женщинах из мира живых. — Надень это, — Зэра повелительно подает, будто и здесь он — закон, и Джейбо не имеет право отказаться. «Кто же теперь живет в твоей голове вместо меня?» — Амэя сходит с ума, примеряя плиссированную шелковую юбку и скромную, застегивающуюся до самой шеи, блузу. И хорошо, что так. Все это скроет то, что выдает в нем юношу, все острые резкие углы, которые он ненавидит. Амэе страшно, что механическими руками робота будет сделано то, что Зэра не сумеет. Амэе страшно, что Зэра не любит убивать, воспринимая казни как необходимый побочный эффект своего благородного режима. Амэе страшно, что Зэра — любит жизнь, а взросление отвращает его на словах в минуты отчаяния и лишь тогда, когда это выгодно, а верных рабов нужно поднять к работе, ибо для этого сперва их нужно заставить себя ненавидеть. Приходится измучить укусами собственные губы до крови, чтобы они приобрели прежние чистые детские оттенки пунцового. Зэра впервые берет его сзади, перегибая через стол, с которого еще не убраны остатки их вечерней трапезы. Плоть спелых фруктов, нарезанных Джейбо в имитации цветов, смешиваются, плавятся в общем котле своей коллективной приторной мякоти, вжимаются в тело распластанной пестрой кожей. Наверное, именно так аппарат власти, что победивший мир Зэра возглавит в свои тридцать, раздавит все непокорное и ненужное. Хвала богам, ждать еще целую бесконечность… Им придется повзрослеть, или умереть в эту наступающую им обоим на горло осень. А сейчас — под двумя раскаленными телами потерявшие целостность фрукты пахнут горячим летом, томленным в жаре сегодняшним июльским закатом, что скоро закончится, догорит, не повторится никогда, растопчется сентябрьской гнилью под ногами. Джейбо подставляет себя, зная, насколько больно ему будет. Сладость раздавленной фруктовой мякоти внутри и минутное милосердие Зэры повременить с членом — не поможет, потому как Джейбо знает, что Зэра это делает не для него, а для плиссированной юбки, волею счастливого случая найденной им в гардеробной безымянной женщины, и для того фантома, что расцветает в сознании в лживой игре света, когда солнце, белое, чистое — как спелый личи — заходит за горизонт усеянных густыми рощами полей, орошая полураздетое тело Джейбо бликами и теплой палитрой румянца, ему не свойственного. Джейбо сходит с ума от того, насколько это наполняет, насколько — разрывает и насколько хочется повторить то же самое с Зэрой в уязвимой позиции. Но так, чтобы не существовало этого проклятого женского наряда, клуба с утопически невозможной целью и мира, который нужно зачем-то покорять. Они, подобно первым и единственным людям на Земле, будут входить в тела друг друга по очереди, познавая вечность, пока боги не снесут им обоим головы за их грехи. — Я так хочу вина, — просит Джейбо, когда от произошедшего останется лишь пепел в голове и неутолимая боль там, где зарождаются слова и мысли — под сердцем, и другая существующая боль в его теле меркнет рядом. Джейбо знает всю правду об этом доме, знает что подвал — многоуровневый как дантовский ад, и что городские легенды — это всегда полуправда, и то что бесценный дар человеческой интуиции, столь часто игнорируемой по милости доводов здравого смысла — ведут к истине человека прямее чем логика. «Если в тебе осталось хоть что-то от Тсунегавы, ты позвонишь в полицию, сбежишь или убьешь меня.» Джейбо знает, что винный погреб граничит с зарешеченными камерами, целым подземным бункером, царством Аида, и отец впервые в жизни доверил своему Амэе все, чем жил. Взрослые — слепцы, идиоты, а может, … возможно, у них куда общего с ними, детьми, чем Амэя мог полагать. И сейчас из подземелья женским голосом запоет призрак — запертая в золотой клетке мать Амэи, супруга Норимизу-старшего. Зэра, его Зэра, вернется с бутылкой вина, и все с тем же лицом, не выражающим ни презрения, ни радости, и в том же легком, летнем кимоно, едва спущенном на бледных плечах. — Я решил, что для нашей ночи подойдет красное полусладкое. — Я люблю тебя. И остальное тлеет пеплом. Подобно их догорающему, последнему лету.