Закулисье

Робот Личи крадет ее, когда Канон впервые в жизни решает уйти из школы одна. Обычно ее, такую красавицу, что не умеет зазнаваться, что говорит людям только то, что они хотят услышать или что сделает ее в их глазах еще красивее, после того как она откроет свой прекрасный рот, окружает свита. Одна, две, три девчонки-подруги, а иногда — желающая отхватить от Канон кусок целая стая, никого из которой она не осудит и выслушает. Ее маленькое, нежное, сладкое как свежее кремовое пирожное государство с гербом цветущей сакуры и вечной весны, наследная, прикрытая шелком шейного форменного платка монархия, выдаваемая за анархию подростковой дружбы. Никто в ответ не выслушает саму Канон. Однако, она будет вежливо смеяться после чужих шуток, прощать и отпускать, делать все что положено хорошему человеку. «Отец получает работу в столице. Ты счастлива?» Канон улыбается и не может ответить «нет», ведь это совсем не то, что от нее ожидают. Однако, она знает, что в Токио обернется одной из десятка тысяч таких же идеальных созданий как она, выточенных под прессом единого скучного трафарета. «А это правда, что в Токио все школы смешанные?» Родители не понимают, почему это плохо. — Самая большая любовь встречается в средней школе, — напутствует ей одноклассница, набивающая себе значимость, потому как уже была с парнем, пусть по слухам, это и был неудачный, сомнительный и разовый опыт, впечатавшийся в память постыдной солью на подушках и унизительной — на лице, однако, то, что Канон еще ни разу не приходила к ней за личным советом, она принимает за поражение своей репутации юной обольстительницы. — Все взрослые истории — лишь призраки прошлого, от которого мы слишком просто отказались, сдались без боя. «Как глупо. Вся жизнь-то впереди.» — Как интересно, — улыбается Канон, стараясь не расстроить того, кто так ждет ее одобрения. — Пожалуй, ты права. Канон ни с кем не прощается из своего класса, будто собирается исчезнуть, и от этой новости всем станет легче, и она как по-настоящему хороший человек сделает то, что порадует остальных даже больше чем ее саму. После урока ненавистного немецкого языка, звучащим как бесконечный поток ругательств, фортепиано, что сводит ее с ума, и занятия по плаванию, во время которого ей тайно хочется, чтобы легкие ее не выдержали новый рекорд по задержанному дыханию, она, будто потерянная в трех соснах, петляет вечерними улицами их благополучного, облагороженного зеленью района, смотрит на первую мерцающую звезду, явившуюся из сумерек, и о чем-то просит ее шепотом. Долго-долго. Нежно-нежно ее тихие слова ускользают в пустой осенний вечер. А потом как в самой настоящей сказке — ее с корнем вырвут из постылой реальности, и Канон растворится. Ее попросту не станет, будто никогда и не было — как секундного явления чистого неба над индустриальным Кейко. Когда ее ресницы дрогнут, что-то глубоко внутри прокричит ей истошно голосом сошедшего с ума родителя: не открывать глаза. Канон привыкла повиноваться. Кто-то еще не возмужавшим, но жестоким голосом раздает ужасные приказы. Наверное, тоже детям, таким как они все. Если бы этим всем заправлял взрослый человек — они жаждали бы от Канон нечто земное, материальное, вроде денег или понимания того, сколько же стоит она, или что-либо в ее теле. До этой секунды Канон казалось, что именно так функционировал взрослый мир. Завоевать, казнить, миловать, посадить на трон и с него свергнуть. Лилось многоголосье мальчишеских дебатов, скорее похожих на поток сознания безумца. Некто с голосом теплым и человечным говорит куда более грубые слова едва ли не над ее ухом, и Канон слышит как шелестя сгибается жесткая ткань — не иначе кто-то из ее похитителей закатывает рукав форменного школьного пиджака: — … Тогда позвольте мне ее разбудить. Ее ударят. Возможно. Но Канон вовремя вспоминает, что происходящее — всего-лишь сказка. Ее собственная с примесью чьей-то чужой безумной фантазии. Она снова загадывает мечту... — Ты же знаешь, Яков, я ненавижу такого рода шутки, — обладатель того самого голоса, что раздает приказы, ледяного и жестокого, встает на защиту Канон, вот только именно этот человек почему-то кажется ей самым страшным из всех. Он, их лидер, говорит совсем как робот, ограниченный в тональности и диапазоне страстей, и, наверное, выглядит так же — сотворенный из стали и некрасивых, практичных механизмов, из которых состоит настоящая пропитанная смогом и рутиной жизнь. Но и он, пожалуй, тоже часть этой страшной темной сказки. Канон не может вспомнить — где могла слышать в миру этот голос. Она назовет этого, главного юношу роботом, чтобы легче было разобраться потом, когда можно будет наконец безопасно открыть глаза и прозреть. Зачем-то эти парни крадут девушек, и еще трое, таких как она, Канон, отправлены в клетку у подножия ее пьедестала. Им можно меньше чем ей — потому как они не такие красивые как она. В мире сказки правила естественного отбора оказываются еще живучей! — Но, Зэра, они умрут, ведь они не могут вечность обходиться без еды. Зачем роботу имя? А если и нужно, то зачем такое, от холода которого пробирает до костей?! Робот отвечает, что голод и смерть пленниц не станет большой проблемой. «Как несправедливо, » — кричит добрый, честный человек внутри Канон. И если какой-то неведомый ей бог наделил ее таким лицом и телом, она обязательно использует их как главный аргумент, заступаясь за тех, кому дано меньше. Энтузиазм гаснет как сожженная в пальцах деревянная спичка, когда лицо Канон оглаживает ледяная ладонь в тканевой перчатке, будто по касательной проходится лезвие безжалостной гильотины, а ее собственный праведный голос застывает в горле так больно, что хочется вытошнить комок из молитв, ругательств и сотней вопросов себе под ноги, но Канон терпит, пока этот дьявольский ритуал прощания не закончится. Канон не выдает телом и ресницами дрожь, будто ее и правда поглотил самый крепкий из снов. Хаотичные мысли о справедливом распределении, красоте и благополучии любого другого живого существа, заменяет одно единственное, пульсирующее во всем теле, пожирающее червем: «Только не я, не меня, не сейчас.» В жертву не принесут никого, и это даже хуже изначального сценария, что мог бы зародиться у девятерых молодых парней в голове. Сорвись они сейчас — каждая девчонка бы оказалась на свободе, уплатив свою цену. У Канон кружится голова от этих мыслей, колени судорожно прижимаются друг к другу, и она рада тому, что сейчас — в сказке, а не в реальной жизни, где прагматичные и плотские человеческие законы — единственная разменная валюта. Когда на сцене затихают и голоса и отбивающиеся от стен ночные мотыльки эхо, Канон позволит себе прозреть. Вокруг темно — глаз выколи, и только один из софитов у ее ног сиротливо подмигивает ей, оставленный включенным по чьей-то халатной ошибке. Происходящее не может не быть сказкой, ибо обернувшись назад, Канон осознает, что сидит на троне, над которым возвышается черная звезда, по-видимому, заменяющая бога этим безумным ребятам. Точно такая же, черная как космос, пятиконечная, расстилалась ковром на полу, и именно она, стоит предположить, во время выступлений юноши-робота, захватывала в свой мрачный плен каждого, кто отдавал честь своему лидеру. Происходящее — реальней самой жизни, потому что запястья Канон крепко обездвижили наручники. Глаза ищут, пытаются нашарить хоть что-то, приближающее Канон к любому решению, что поможет ей. И оно находится, просто, как в жизни: рядом с одним из ее подлокотников заботливо подложена настоящая садовая пила, с острыми, наточенными зубьями, а в озаренном тусклым светом углу в полной боевой готовности стоит что-то механическое, превосходящее человека в размерах и силе, с пустыми и круглыми как у старой, брошенной куклы глазами. Канон вжимается глубже в свой трон с китчево красной бархатной обивкой, и сердце ее не соглашается ни с одним из предложенным ей вариантов. — … Пожалуйста, заговори со мной, я — Канон. Меня зовут Канон. А как зовут тебя? — она молвит ласково, с расстановкой и верой в свою удачу, но машина эта создана только для того, чтобы слышать своего хозяина, по образу и подобию которого она была создана. Получается нелепая тихая мольба, обращенная в пустоту тронного зала, больше похожего на заржавевшее нутро забытого людьми завода. Зубья пилы блестят по правую руку — как глаза машины. Хищно, незряче, холодно. Отражая испуг Канон. Предлагая быстрый, благородный исход для хорошего человека. Цепи позволяют Канон протянуть руку к нагрудному карману форменной белой блузы, достать записную книжку и крепящуюся к пружине авторучку венчающуюся пластиковой головой единорога. Где-то под куполом темницы сцепились в битве две летучих мыши — Канон слышит раздирающий слух, многократно отражаемый эхом крик хищника, что бросает свои силы в смертельной схватке в неистовом желании победить, уцелеть. Среди десятков имен и номеров телефонов, дат и событий, которыми испачканы крошечные разлинеенные страницы, знание о которых наверняка никогда уже не пригодится, Канон с жадностью выуживает полые пространства. Пальцы подрагивают, немеют и слишком быстро увлажняются, но слушаются ее, вопреки всему, только потому, что более нечему и некому слушать Канон. Правдивую ли, лживую — в этой сказке, кажется, не существует понятий добра и зла. Они не нужны. Здесь все будет по-другому. На пустых листах, повторяя вслух вслед за своим письмом, она отчаянно вдавливает в бумагу слово за словом: « — Кто же ты? Меня зовут Канон. Металлический демон смотрит на девушку заколдованными, неживыми глазами марионетки, и задумавшись, совсем как живое существо, отвечает, что его зовут Личи, и он — человек.»