Закулисье

Эти записи пахнут сыростью и холодом, не удивительно, ведь скоро кислотные дожди зальют слезами токсичных небес Кейко все в этом городе. Зэра приближает к лицу блокнот, касается языком старательно выведенных синей пастой буквы. Соленые и густые, как и любой другой порок, что он знает. Не больше и не меньше. В школьной библиотеке посчастливится оказаться одному, да не совсем — в окружение десятка тысяч книг, которые, кажется, не интересны никому кроме него. Каждая твердым корешком смотрит на него с укоризной (что он, простой человек, ученик средней школы Кейко, о себе возомнил?!), но Зэра знает, что прячется за формальной частью подобного обвинения вечности. Зависть. Мертвых. Вечных. К живым. К великим. К нему, Зэре. В эту секунду он воспарил выше Гитлера и пал ниже Элагабала. Зэра — абсолют, единогласное благословение небес и ада. Ему сходит с рук все, что он делает. В тринадцать он создал ту идеальную, вышколенно правильную цель, что оправдает любые средства. Но и метод его никто не посмеет обозвать грехом, ибо Зэра, он и только он, тот, кто нарекает именами, дарит титулы. Да будет так, если черное он провозгласит белым. Вот только с такой как Канон — это не сработает. «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее хоть нет.» Даже обязательная к школьному прочтению, самая бессмысленная, бесцельная выдумка старины Шекспира начинает обрастать смыслами. Вчитываться в слова Канон сложно — сложнее чем решать любую из известных Зэре задач — в шахматах, физике или математике, хоть слова ее очень-очень просты. «Ты не можешь быть человеком, потому что у людей не бывает такой ледяной, твердой кожи.» «Я буду спать вечность, пока эти жуткие парни окружают меня. Во сне самые страшные времена пролетают незаметно.» «Я хочу снова играть на пианино, иначе мои пальцы превратятся в сталь. Прямо как твои, Личи.» — Хорошо. Ты будешь. Делай все, что пожелаешь, пока ты в клетке. Нужно обернуть это в правильные, джентльменские слова, и Зэра пытается, записывает черной ручкой. У них с Канон остается всего десяток крошечных бумажных разворотов. С новым блокнотом ее иллюзия может потерять смысл и прежнее значение, и ему придется действовать быстрее, как бы не хотелось запечатлеть этот момент в вечности как прекрасную картину. Диазепам, ксанакс и несколько других действенных барбитуратов — работают на Зэру как самые старательные новобранцы. Канон восседает на троне, даренном ей императором, спит большую часть дня, в глубине ночей грезит о том, что машина может ее полюбить, а она — машину. Хикари клуб уже начинает строить роботу Личи замену — то, что будет по-настоящему похоже на человека. То куда в далеком будущем Зэра упакует свой мозг — во вторящую чистоте совершенных человеческих телесных линий стальную оболочку — а также позволит любому достойному, настоящему человеку поступить также — увековечить себя, остановить во времени лучшее мгновение своей единственной молодости. Ребята верят, что у них получится все, тем более сейчас, когда каждого их них может согнуть пополам и связать в морской узел ферзь Зэриной армии робот Личи, и когда вместо солнца их светлый путь вечной юности и вечного подвига озаряет красота спящей Канон. Зэра чувствует как в спину ему неизвестным безымянным предателем дышит смерть. Тамия, отчего-то слишком впечатлившийся тем, что некрасивых девочек можно принести в жертву их слаженной системе, окликает его в школе, вынужденно и вымученно, без обычной улыбки рубахи-парня, которому и море по колено, и диктатор — друг, товарищ и брат. — Прости, я знаю, что готовишься здесь к экзаменам... Из всей их компании только у Тсунегавы-куна на это и хватает сил. Теперь настало время Зэре улыбаться, едва заметно, одними уголками бледных губ. Стало быть, это на этот раз жертвы достаточно масшабны, и ставки — высоки, чтобы поставить шах и мат поверженному лидеру лучащейся демократии, и Зэра, отвлекаясь от «Ромео и Джульетты», обязательного к прочтению школьного чтива, поднимает на Тамию бесконечно равнодушные глаза. — Зэра, тебя ищет Джейбо. Повсюду. — Минуя негласные законы их субординации, Тамия касается его локтя; ладони его ледяные и уверенные — произошел форс-мажор. — Нам нужно что-то сделать с этим… Тсунегава, ты должен... Конечно, истинный император не только может, но и должен — такова цена власти, как бы подсредственности не воображали, что за красотой ладного управления прячется один лишь неисчерпаемый кладезь удовольствий. Как оказалось, Джейбо порезал кого-то из школьных хулиганов, от уха до уха, запечатлев на чьем-то лице кровавую улыбку. Поделом и по праву, ибо все что делает Зэра — неоспоримо и непререкаемо. От создания вечного двигателя, царства молодости и света, и до недавнего своего доклада по мировой литературе. Таким образом, уходя с головой в Шекспира, даже прятаться не приходится. Ну разве только что совсем номинально... «И что этот гребанный девственник может сказать о любви?» — грубый голос одноклассника рассекает пространство аудитории грузным шепотом так, чтобы услышали только мальчишки его собственной шайки, и в тоже время, чтобы об их смехе и физическом превосходстве догадались все. Лицо искажает злорадная усмешка, когда его подпевала наклоняется поближе к своему лидеру, подхватывая тон. «Мне кажется, он — чертов педик.» Хулиганье разражается хохотом, что сотрясает стены класса. — Почему ты так думаешь, черт подери? За то, что он не дает нам, второгодникам, списывать? — проскользнувшая рациональная мысль у одного из бывших друзей детства Тамии растворяется в воздухе как нестойкие дешевые духи. С такими аргументами ему ничего не светит в этой компании, где сила, во всех ее нижайших проявлениях — единственный аргумент. «Этот его взгляд, будто мы все — уже его ботинки начищаем да ужин из трех блюд подносим. Понимаешь? Того гляди и отсосать прикажет.» Они едва ли не видят перед собой эту сочную в своей реальности картину обновленного мироздания, мираж в пустыне школьных аудиторий — и только. Но детство не вечно, многообещающий юный Тсунегава повзрослеет, а они все — останутся там же, застрянут в школьных склоках, академических пересдачах и вечерних подработках за ломанные гроши, будут крутиться в этой воронке вечно, пока не разложатся на перегной в земле. Все было бы именно так, и даже добавить нечего, если бы Кейко не был из тех городов, в котором нет места чуду и чистоте. — А ты знаешь, знаешь, что про него говорят... ... что его методы не чисты и не гениальны, а понятны даже горсти одноклеточных двоечников, ведь как объяснить то, что через день Тсунегава ночует у мальчика, богатого, распутного Амэи, который в младшей школе учил целоваться всех желающих и с такой же пустой безответственной легкостью отстреливал из рогатки птиц из распахнутых школьных окон, наслаждаясь явлениям смерти и трепету сквозных ран во рваной пернатой груди равно как и мутной грязной поволоке на глазах зацелованных детей. Так словно любая грязь тождественна и в ней всенепременно нужно искупаться с головой. «Поставим его на колени до того, как он сделает это с нами. Тем более, оказывается, ему не впервой.» Тсунегаву стоит задержать после школы для недолгого, превентивного разговора, а то, не иначе, как в пролетарском, промышленном Кейко, он собрался в патриции! С корабля на бал — из отличников, оседлавшего и стегающего вавилонскую блудницу, ухватившего бога за бороду — и в директоры заводов — того гляди, успеет и рубашку накрахмалить. — Его ребята за него вступятся. Их восемь. — Не смеши, — отрезает главарь, зная, о чем говорит, — Они нам еще спасибо скажут. Когда мозги на место встанут. Тсунегава закрывает солнце всему городу. Они забывают, что над Кейко никогда не сущесвтовало солнца, зато всегда будет зиять черная звезда. Джейбо решает вопрос так как только он умеет: со спины и молнией небес, оставляя реки кровавых автографов, расписывая ими грубые лица, выслушивая рев директора школы после, что выметает все человеческое и уважительное из назидательной взрослой речи. У Джейбо не будет будущего — как смешно, как страшно: оно ему и не нужно! Будущего не существует, как вскоре не будет существовать и взрослых. Взрослые угрозы не пугают Джейбо, как и то, что одноклассники и учителя отшатываются от него в ужасе, не пугает и то, что даже деньги отца не купят к нему человеческого понимания, каким бы густым дождем они не сыпались над правильными головами. На большом школьном перерыве, когда все разбегаются по компаниям, Джейбо, в очередной раз обежавший кишащие людьми коридоры, измотавшись, сползает дрожащей спиной по стене, оседая на полу, содрогаясь в немых рыданиях, закрывая лицо кровавыми от недавней расправы ладонями, умываясь алым. «Где же мой Зэра? Мой Зэра. Мой. Клуба мало. Школы — мало. Я возложу весь Кейко на твой алтарь. Хочешь?» Зэра — демон, и для того чтобы он был рядом, Джейбо придется приносить человеческие, кровавые жертвы с регулярностью расписания. Алый рот раскрывается распустившейся, полной желания розой, когда его Зэра наконец оказывается рядом, смотрит в упор сверху вниз. Это. Просто. Отвратительно. — Зэра. Тсунегава. Liebe. Сейчас Джейбо плевать кто из них перед ним. Его император, его мальчик, его единственная любовь — они триедины, как и положенно богу. Раскаленные, ониксовые, пьяные глаза говорят лишь о том, что он готов стать перед ним на колени прямо сейчас, на глазах у всей школы, умыться его спермой, проглотить все до капли, до последнего вздоха принадлежать ему. Тсунегава понимает, что отрезвить Амэю пощечиной — будет означать не отмыться, а он покамест — лучший ученик и гордость, стипендиат и тот, кто завоюет этот мир в тридцать, и его первому перевалочному пункту назначения в мире глупых взрослых людей — довелось быть средней школе города Кейко. Приходится схватить за плечи по-дружески и строго, вытягивая Норимизу Амэю во весь рост как равного себе, шепча на ухо, так, что бы не слышал никто, кроме них двоих. Амэя ни черта не смыслит в жертвах и подношениях в сравнении с Тсунегавой. — Люблю тебя, разумеется, люблю. Приведи себя в порядок, Джейбо.