Закулисье

Тамия беспокойно переминается с ноги на ногу, никого из зевак не теряет из поля зрения, пытаясь отогнать, уговорить случайных свидетелей просто пройти мимо. Неужели вы не люди, если не можете понять, что у Норимизу проблемы?! «Он потерял свои транквилизаторы два дня назад и решил не признаваться отцу, » — переврет Тсунегава для Тамии, бросая через плечо, так чтобы это выглядело правильным, логичным аргументом, и именно такое впечатление Тсунегава производит всегда. — «Сам видишь, к чему это привело.» Верно, что от Норимизу Амэи можно ждать всего, к тому же, не отнять и того, что за ним тянется шлейф из историй — одна скандальней другой, до того что не узнаешь, не вспомнишь, где правда, а где — вымысел. Со своими растрепанными волосами, потерявшей очертания аккуратной длинной стрижки, горящими как угли глазами, он похож на помешанную женщину, что потеряв силу в собственном теле, мертвым грузом повисла на Тсунегаве, вплетая пальцы в его униформу и смоляные волосы, будто он единственное, на чем еще продолжает держаться понятный Амэе мир. Тсунегава не прогибается, не уступая ни миллиметра пространства, держит Амэю за руки, не ослабевая хватки, будто и вовсе не чувствуя, что Амэя не остановится, что прикинувшийся слабой женщиной демон готов тянуть Тсунегаву все ниже, ниже и ниже. В самый ад. И даже это не предел, ведь наверняка пробив дно преисподней, Джейбо отыщет для них измерение вечной пустоты, только для него и его Зэры. Места для живого Тсунегавы там не окажется, любое живое, жаждущее дышать создание попросту задохнется в безвоздушном непроницаемом космосе этого не понятного для рационального человека безумия. «Зэра… нет, Тсунегава, — Тамия не уставал напоминать, говорил и год назад, и получасом ранее, стоило им направиться в поисках Амэи лабиринтами школьных коридоров, — ты должен знать, что он был таким всегда. Задолго до того как тебя приняли в нашу школу.» Школа погружена в сепию предзакатного откровения. Тени падают на их лица словно маски: всякий раз из них двоих везет именно Зэре, его глаз не видно никогда. Как всегда, когда Тсунегава слушает не выгодное для себя, он даже не соизволит обернуться к собеседнику, будто дельный совет — подножный и отвратительный мусор, который будет правильнее не замечать, как то, что его тронный зал — это не более чем руины полуразрушенного завода. Достаточно одной вакханалии, революции, оргии — и все развалится в груду ржавых металлов. «О чем ты, Тамия? Амэя на пике формы, » — наверное именно так бы пошутил не понимающий полутона и волнения души за логической семантикой человеческого языка сотворенный их руками робот Личи. Тамия не понимает, что он здесь делает. Почему помогает. Зачем ему Хикари клуб, от которого не осталось ничего кроме нескольких бесконечных детских воспоминаний о летних каникулах беспечных друзей из младшей школы: с Дафу, так никогда и не угнавшимся за Тамией в соревнованях по плаванию, с Канедой — который никогда не обыграет Тамию в шахматы. Брошенный во дворе школы, украденный в местном газетном киоске порножурнал, мятый, просаленный чужими пальцами на краях, он заставляет погрузиться в смуту и краску обоих друзей — но никак не Тамию. Его товарищи и понятия не имеют, что Тамия уже целовался с соседской девочкой, и он, конечно же, не позволит себе расстроить ребят. Ведь клуб Хикари — это о свете, а свет не стоит проливать туда, где болит, кровоточит. — Мне кажется, ни одна девушка на меня не взглянет, — в памяти теряется, мчится бегущей строкой в небытие сказанное то ли Дафу, но ли Канедой. Тамия уже не помнит. И Нико. Нико ворует деньги из кармана чьего-то школьного кителя, не теряет времени зря на уроке физкультуры, прячась за кулисами, снимая сливки с запретного «не укради». Еще секунду — и они столкнутся лбами — Тамия вернулся в школьную раздевалку за чистой футболкой, заботливо сложенной матерью (она всегда не забывала положить лишнюю, для Тамии или того, кому это будет нужно). — Не смотри, — прячет глаза Нико. — Это моя униформа и мои деньги. — Я знаю, — улыбается Тамия, не представляя, какие глубокие корни способны пустить все эти жалкие ничтожные семена. Это сон, и ему придется очнуться, быстро, как от леденящего кошмара. Он все еще здесь, Амэя все еще едва не покалечил нескольких ребят из их класса, а Тсунегава получил наивысший балл за свое напечатанное волей искусственного интеллекта сочинение по «Ромео и Джульетте», выверенное в палате мер и весов, так чтобы взволновать каждого ребенка и словить восторженный вздох любого взрослого. «Не мне судить. Не мне и не тебя, » — Тамия не выдерживает высокий градус прожигающего насквозь взгляда уходящего прочь Джейбо, обернувшегося через почивающую на его плече руку Тсунегавы. — «Неужели я и правда замышляю переворот?» А Джейбо едва ли его не сдает. Еще одно слово — и ему, Тамии, придет конец. — А у нас с Тамией свои секреты, Зэра, — шепчет надломно, не отрывая глаз от Тамии, который почему-то все еще не может уйти, хотя больше он здесь не нужен. Этот адский день закончится, и он может потеряться в собственном закулисье, подобно отслужившей свое декорации. — Как думаешь, у хорошего человека с плохим могут быть общие тайны? Конечно, Тсунегава не ответит. Ему не интересна загадка Амэи, ему наплевать, кто из них добро, а кто — зло. В мире машин и силы безусловного поклонения рациональному приказу— это неважно. Не иначе — каждый из них сходит с ума. «Разве можно назвать переворотом торжество здравого смысла?» Как-то по дороге домой, которая у них оказывалась общей их едва ли не до последних ста метров пути, Тамия спросил Зэру, о том что император сделает с оставшимися взрослыми, когда старость будет побеждена, а общество перестанет нуждаться во всех ее необходимых предикатах. Тамия никак не излечится от своего порока задавать исключительно глупые, человеческие вопросы: — Значит, и родителей своих ты убьешь? Они же любят тебя! Зэра не соглашается и не отрицает, ссылаясь на абстрактную бездну своих собственных заповедей. Любви не существует, а старение — это всегда зло, а ты, юноша, не обольщайся, ты — солдат и пешка коллективной идеи, один из сотен тысяч ликов истины. Каждый из которых, причем, заменяем — новым, более молодым и верным адептом. А затем вывод кажется таким прозрачным, очевидным: ведь куда скатится этот земной шар, если нарушать свои собственные принципы? Последние слова логической цепочки Тамия проговаривает про себя сам. «Да, убью, Тамия. Но и ты убьешь своих родителей так же легко.» — Это не может быть жизнью, нет. И правдой — тоже. «Поосторожней с незнанием заповедей, » — Нико настигает его в школе, отвлекая от гнетущих, пожирающих червями гнилую плоть мыслей, будто насквозь его видит, будто все что думает Тамия — материальней чем он сам. У Нико — зашитые веки и страшный багровый рубец, от которого не излечиться, просто проснувшись одним днем в своей теплой домашней кровати, и сказав себе: к черту робота, захват мира и любые заповеди, придуманных моим скучающим гениальным ровесником. Это должно быть игра — но Тамия помнит, что их руки повязаны кровью двух убийств в вечном контракте. Убивая — они были счастливы. Этот стальной вкус абсолютного звериного, варварского, мужского удовлетворения тоже не похож на игры, в которые играют хорошие вечно молодые дети. — Тебе стоит уехать куда-то на эти выходные, ладно? — говорит Тамия своей девушке из старших классов, о которой не знает никто из его друзей. Поразительно: вместо того, чтобы сеять в мир постулаты истины, Хикари клуб только и учит тому, чтобы держать язык за зубами. Только зло остается вечным, сохраняя ядро в динамике прожитых лет: в облике крошечного зерна, или ветвистых, опутавших мир метастазах. — И вообще, вернувшись, выходи на улицу поменьше. Она целует его — по-взрослому, желанно, медленно — ей шестнадцать. Она играет с ним, и не понимает почему его так отвращает ее смешная шутка: «Ну, как скажешь, господин.» Дома у Тамии просто и понятно, тепло и горит мягкий свет. С шестнадцатилетней Юки может быть еще теплее, под вязаным пледом и от горячих поцелуев, согревающих солнцем, которого не может существовать над городом Кейко. В керамических чашках с забавными надписями давно остыл черный с сахаром чай. От первой близости Тамию отвлекает лишь одно обстоятельство. «Иногда мне кажется, что ты в какой-то секте, » — Юки смеется, поворачиваясь к нему голой спиной, завлекая пройтись пальцами по шелковой коже. — «Я проходила тест в женском журнале: как узнать, что у твоего парня зависимость — и ты в зоне страшного риска, Тамия. По всем показателям.» Шахматная фигура черного короля разбита надвое, а по крестообразной лакированной короне кто-то прошелся ботинком, вдавливая в землю, пытаясь уничтожить, разламывая благородный нефрит в крошку. Как раз в тот день, как они порешили с Дафу освободить пленных девчонок, тех, которые не имели стратегического значения для Зэры, которые должны были умереть голодной смертью. Тамии до сих пор кажется, что Зэра шутит, своим странным юмором полубога-полумашины, ведь согласно своим же заповедям, Зэра слишком ценит молодость. Юность — синоним святости. Зэра просто не может выходить за рамки собственных концепций. В конце концов, эти юные девчонки не могли предать их императора, только потому, что родились не столь красивыми как Канон. Это было абсурдом, нарушающим заповеди клуба. — Когда все начало рушится? — спрашивает Тамия то ли себя, то ли Дафу с Канедой. Они же — то ли по привычке боятся говорить о своем императоре всуе и нелестно, совсем как о покойнике, которого страшно поднять из могилы клеветой, или о диктаторе, от которого зависят их жизни, то ли не понимают, что именно так заботит Тамию. Настоящий Хикари клуб создал искусственный интеллект, что борется и достигает немалых успехов на поприще вечных идеалов (ну, кто из живущих и мертвых взрослых их переплюнет, ибо у всех, кроме них, детей, режим за режимом обращался в прах). К тому же, милостью Зэры они избавились от надоедливой исторички, срезавшей им всем баллы в прошлых семестрах, а один из отвратительных школьных хулиганов — почивает в земле. Все шло гладко — как ножом по маслу, просто — как два пальца об асфальт. — Не раскисай, — хлопает Дафу Тамию по плечу, — хочешь выпустить девочек, выпустим — не беда. Зэра и не заметит, зачем они ему, ведь так? Для Дафу это тоже, должно быть, игра. Хвала богам, кем бы эти боги ни были. — Я — пас, — отсекает Канеда все их последующие обращенные к себе реплики и взгляды. — Я бы просто не мутил воду и молча подкармливал этих девочек. Норимизу Амэя сегодня сошел с ума на глазах у всей школы, приезжала полиция — не иначе как что-то ужасное зреет… Последней фразе никто не придает значения. Все знают: Канеда попросту ненавидит непредсказуемость, и все, что способно ее создавать. Традиционно это выглядит забавным и таким похожим на Канеду. — Ну, давай, богач, накорми весь этот мир, и меня в придачу! — всплеснул руками Дафу, крайне обрадованный тому, что для реализации их безвинного плана их тайную базу ему доведется навестить самому единолично, и добавляет просто так, чтоб закончить разговор на интересной ноте новостей и сплетен. — Мы расскажем Зэре о поломанной фигуре короля? Тамия шутит, смеясь в голос: — Глупости, это всего лишь кусок нефрита. Подарим замену к новому году — не убудет. Зуб даю, Зэра сам обронил своего короля с доски. Его пьедестал достаточно высок, чтобы разбиться и самому — падая. Это кажется такой пустой и мелочной деталью — не пришедшиеся по вкусу девочки, разбитый кусок резного камня, что Тамия не ожидает никакой реакции от серьезного как бог над машинами Зэры. Ведь, по слухам, он получает отличную стипендию, и деньги теперь для него — отныне не проблема, а Личи, при желании, украдет им хоть полмира отборных девок всех мастей. Вот только Тамия не догадывается, что завтра ему прикажут поднять оружие на друга, на Дафу, и прострелить ему голову, а следующей красивой избранницей Личи окажется его собственная сестра. Канеда же умрет на неделю позже, не успев попрощаться ни с кем из них. Его выбросят на шоссе, и полиция официально заявит, что они никогда не видели такой жестокой аварии, ломающей человеческий хребет пополам как трость бамбука. Однако, за неимением других версий, как всякие подлые взрослые, они отдадут предпочтение своему первому умозаключению. Скромные похороны Канеды не посетит никто из клуба Хикари. Тамия не сможет взглянуть в глаза родителей друга, теперь он вообще никогда не поднимает взгляд. — Мы должны расстаться, Юки, — скажет Тамия, мрачнее чем сама ночь индустриального Кейко, а сам хочет просто заплакать на ее теплой груди, как ребенок у матери, и проснуться свежим и чистым, как только что вымытый в горячей ванной младенец, которому целый мир — нов и незнаком. «Я в аду, Юки.» Заповедь пятая оказывается верной: поступая логично, без эмоций и любви, все может наладиться. Если только Юки не протянет руку помощи, прямо в раскаленные огни его преисподней и вытянет — сантиметр за сантиметром всю это гниль внутри. — Ну и дурак, — красивая, гордая, шестнадцатилетняя, она захлопнет дверь перед его лицом.