Сад

Чтобы получить в жёны царевну, красоту несравненную, и полцарства впридачу — нужно отправиться на Кудыкину гору, пройти через болота, сразиться с трёглавым Змеем, а потом взобраться на самую вершину терема. Федя только на последнем пункте призадумался: так ли уж сдались ему и полцарства, и красота несравненная. Ну разве плохо жилось у себя в избе, на печи, покуривая хмель-траву и напаивая грибными чаями своих безмозглых братьев? Задумался Федя, в народе Окаянный, крепко. Слез с коня и уселся на замшелый валун. Тишина вокруг разлеглась, ни птица какая не крикнет, ни зверь не взвоет. Фёдор задрал голову. Высоко терем стоит: о двенадцати столбах, о двенадцати верстах. Лесенка хрупкая, гнилая. Да и пожелтевшие кости на земле, явно человеческие, намекают что падать будет больно. Сивка заржал, будто соглашаясь с его думами. Но это околесица: кони не читают чужие мысли. — Слушай, может… ну его? Федя вздохнул. Разговаривать лошади тоже не приучены. Почти решился он отправиться домой ни с чем, как вдруг представил, что братья скажут. — Ну ты Федька! Дурачина-простофиля. Как что, так сразу дурачком кличут. Ишь ты! Разозлившись, вскочил на ноги Фёдор, и принялся карабкаться по лестнице. Ступени хлипкие дрожали, скрипели. Некоторые и вовсе из-под ног выскакивали. А чем выше — тем свирепее ветер свистит. Чем меньше вёрст остаётся, тем сильнее поджилки трясутся. Но справился Федя, недаром ведь его в народе Окаянным кличут. Оказавшись внутри опочивальни царевны, он тут же уселся на пол — перевести дух. Под потолком раскачивался одинокий светильник, издавая противный скрип. Устав это слушать, Фёдор направился к нему. Успокоив лампу, он выдохнул и настороженно огляделся. Царевны нигде не было. — Есть кто живой? — позвал он. Заметив зеркало, приблизился, чтобы пригладить взъерошенные волосы. На щеке красовалась сажа, под глазом наливался синяк. Но в целом — вид у него бывал и хуже. — Эй! Ну не зря же он тащился сюда. Зме́ю головы рубил. Чуть не разбился, в конце концов, оземь, пока преодолевал лестницу бесовскую. — Чего разорался? — голос у царевны оказался неприятно писклявым. Но о красоте слухи не наврали! Федя даже как-то растерялся. Он шмыгнул носом и улыбнулся. — Да я тут… За тобой пришёл. Царевна хмыкнула, окатив его надменным взглядом жжёных-карих глаз. Федя смутился. Смутился ещё пуще, когда та вдруг подошла ближе и с не девичьей силой схватила его за грудки, притягивая к себе. Удивлённое возмущение потонуло в жадном всплеске поцелуя. Да и мысли все повылетали из головы. Фёдор сам не понял, когда успел стиснуть царевну в объятиях густых и крепких. Та подтолкнула его и он инстинктивно попятился, доверчиво и вслепую. Всё нежнее и мягче льнула царевна к его устам, пока не отстранилась вовсе, оставив жаром исходить. Хоть кожу снимай. — Прости, — пропела она и толкнула его в грудь. Фёдор как-то запоздало понял, что за его спиной окно. Завязалась самая настоящая борьба. Сил в царевне было ничуть не меньше, чем в здоровом мужике. В разгаре потасовки Фёдор дёрнул её за косу. Так дёрнул, что та в его руках и повисла. — Эт чё? — тупо спросил он, и пользуясь моментом, отодвигаясь от окна подальше. — Как это? — Парик. Федя вздрогнул, когда услышал ответ. Голос царевны изменился. Стал низким и очаровательно-тягучим. Моргнув, Фёдор наконец смог увидеть, что никакая перед ним не девица, а молодец. Писаный-красавец. Тёмные, как ночь лихая, кудри. Блестящие янтарём глаза… Федя мысленно себя отругав, сосредоточился на вещах поважнее. — Кто ты? — протянул он, бросая ему парик златокосый. — Боря, — отозвался тот и неловко замялся. — Меня царевна попросила ей помочь. Посидеть здесь вместо неё. — Как диковинно! — изумился Фёдор и тут же осёкся, нахмурившись. — Зачем? — Не хочет она с первым встречным замуж, вот и сбежала за тридевять земель, — нехотя пояснил Борис и потёр ушибленное в пылу схватки плечо. — А ты молодец. Федя приосанился. Ещё бы! Он и Кудыкину гору прошёл, и с Горынычем сразился и… И даже из окна не позволил себя выбросить. Зато стало ясно, откуда под теремом столько костей. — Хорошо целуешься, — добавил Боря и затем милостиво разрешил уйти на своих ногах — по нормальной лестнице. В обмен на клятву никому ничего не говорить. И навещать как-нибудь. При случае.