Сад

— Сейчас Миша придёт, и сядем чай пить, — Павленко Людмила суетливо улыбается, продолжая чистить яблоки. — Он у меня шарлотку любит. Я, конечно, выдаю понимающий хмык. На деле мне хочется побыстрее со всем закончить и убраться из этой деревни куда подальше. Слишком много тягостных… Ошибок прошлого. Но пальцы ложатся на дипломат и я вспоминаю, зачем вообще здесь оказался. — Сколько у вас тут народу, говорите? Оживает, сидевший до этого тихо в углу, глава семейства: — Пять домов, — он кивает в сторону окна. — У Зощевых недавно сын умер. Здоровый был парнишка. В город собирался уехать. — Вот об этом я как раз и хотел поговорить, — откашлявшись, я продолжил. — Экспертиза установила, что смерть наступила в результате удушья. Но ни пальчиков, ни следов ДНК. Только остатки тины. Что странно, учитывая, что труп нашли в километре от ближайшего озера. В памяти вспыхнули объятые стыдом картинки, и я качнул головой. — Так кто его знает, — пробасил Павленко и почесал шею. — Может, купаться ходил, а потом убивец его и того. — Гена… — недовольно одёрнула его жена и вытерла руки о фартук. — Нет у нас здесь убийц. Приезжий, наверное. Геннадий мрачно усмехнулся. — Странно как-то, — невзначай бросил я, посмотрев на маленькое окно, прикрытое кружевными занавесками. — Три трупа. И все на территории вашей деревни… Послышался быстрый топот маленьких ног. На кухню вбежали дети. Мальчик и девочка. Оба светлые, пучеглазые. Крепкие пальцы смыкаются вокруг хрупкой шеи. Из голубых глаз медленно вытекает страх и отчаяние. Они становятся похожими на стекло. — Ну куда грязными руками! Кыш. Я позову, когда готов будет. Мать ставит пирог в духовку, продолжая бурчать на детей. — А Миша скоро придёт? — тоненьким голосом спрашивает девочка. — И что это за дядя? — Из милиции, — хмуро бросает отец. — Ну всё, идите-идите! Нечего уши греть. С улицы через секунду доносится боевой клик, сменяющийся озорным смехом. Кисло-пряно пахнет яблоками. — Значит, никого подозрительного вы за последние два месяца здесь не видели? Посещает дурное предчувствие, что не так уж и просты эти Павленко. — Скажите, а вашему Мише сколько лет? — Да уж двадцать один скоро исполнится, — с улыбкой отвечает Люда, что тут же сменяется печальным вздохом. — Он так редко нас навещает, каждый раз как праздник, ей-богу! — Я могу с ним поговорить, когда он вернётся? Супруги почти незаметно меж собой переглядываются. Но от моего внимания подобные детали скрыть почти невозможно. — Это дело, — говорю я, поднимаясь со скрипучего табурета. — Достаточно личное и для меня. Я подхожу к окну и выглядываю во двор. Заходящее солнце вот-вот прыгнет за лес. — У меня дача здесь была… Даже странно, что судьба вновь, спустя семь лет, привела меня в это чёртово место. Разговор никто не поддерживает, и на кухню обрушивается увесистое молчание. Мне хочется поскорее опросить этого Мишу и убраться прочь. В первую очередь от соблазна вернуться на проклятое озеро. В кошмарах часто рисуется тёмная от ночного неба гладь, заросли осоки и гулкий всплеск воды. Из пучины мыслей выталкивают отдалённые детские крики: — Миша вернулся! — Мишка! Людмила всплёскивает руками и начинает суетиться. Про меня будто все забывают, и я выхожу во двор. Дети выбегают за калитку. Они крутят хоровод вокруг тощего, невысокого для своих двадцати с лишним лет парня. Я выхожу следом, щурясь на бьющее в глаза солнце. За спиной что-то изнеженно щебечет Людмила, но я уже ни хрена не слышу. Весь мир наливается свинцовым гудением. Нужно уносить ноги! Но их будто бетоном залили. Не сдвинуться. Ужас липкий и горячий. Чудится, что сердце вот-вот лопнет. Миша подходит ближе, обдавая тяжёлым запахом ила и передержанной сырости. С одежды и волос капает вода. Я инстинктивно тянусь рукой к кобуре. Страх болезненным спазмом перехватывает горло. Тепло извивающегося под жадными руками юного тела. Противная, стыдная страсть вперемешку со звериной яростью. Вдавленные в траву белые ладони и с ними же — крики о помощи. — Ты… — хриплю я. Мокрые пальцы хватают меня за рукав, оставляя на голубой ткани грязные следы. — Как здорово, мама, — голос у Миши совсем тот же, что и семь лет назад. Несломавшийся до конца, чистый. — Ты впустила в дом моего убийцу. Я с трудом нахожу в себе силы вырваться. Бегу почти вслепую, дорога то и дело норовит выскользнуть и уползти змеёй в траву. В спину несётся двухголосый детский смех. Он продолжает отдавать навязчивым звоном в ушах То ли проклятье, то ли паника выводят меня к тому самому озеру. — Бес попутал, — шепчу я, отступая от приближающегося ко мне Миши. Он недоверчиво щурит глаза, ставшие ещё более голубыми, чем до этого. Я беспомощно падаю на колени. Сердце колотится в пьяном визге. — Отпусти, христа ради. Миша смеётся. Воздух становится горьким и тухлым, когда он опускается рядом. Его влажные, холодные пальцы почти с нежностью проводят по моим волосам. Я всхлипываю. — Я просил тебя о том же, — мёртвое, тиной обволоченное дыхание, касается моего лица. — Помнишь? В медленно опускающейся темноте оживают сверчки. Я не отвечаю, и Миша с силой тянет меня за волосы, так, чтобы наши глаза встретились. Его лицо искажено гневом. В нём больше не остаётся ничего ангельского. — Помнишь?! — вторит он надрывисто. — Я просил, умолял остановиться, но ты продолжал всаживать в меня свой член... пока не кончил. Я прикрываю глаза, когда Миша наклоняется ещё ближе, прерывисто смеясь. — А потом… Потом ты придушил меня и избавился. Бросил в озеро. — Мне жаль, — шепчу я, почти искренне раскаиваясь в содеянном. Но Миша снова смеётся. На этот раз весело, по-мальчишески. Удерживая на серых губах усмешку, он качает головой. — Пока нет. Но ты ещё пожалеешь... Обязательно. С этими словами он хватает меня за шею и утаскивает за собой под воду.