tolerate it

      Селин невольно улыбается , ощущая привкус мятной пасты во рту.       Прямо как из детства.       В дверь стучат, и следом звучит голос Эдриана:       — Можно?       — Конечно, — мычит она, шагая в сторону и хватаясь за ручку двери, открывая её.       — Я хотел поговорить, — Эдриан входит в ванную комнату и прикрывает за собой дверь. Берёт свою щетку и тюбик пасты, — об Эллио.       — Я тоже хотела, — Селин, придерживая волосы, наклоняется к крану и черпает немного воды.       О произошедшем с Эллио они не разговаривают, а вот родители — да. Селин не знает, что они ему сказали и к чему пришли, но просто так это было нельзя оставлять.       Кто знал, что он мог с собой натворить.       — Я переживаю, что скоро начнётся школа. Там Луи ему будет не избежать. Зная, какой его старший братец, не думаю, что у Эллио будет спокойная жизнь. Придраться можно к чему угодно, а уж к человеку, который тебе не нравится — запросто.       Она кивает, выпрямляясь и глядя в зеркало. Чуть сторонится, давая Эдриану возможность сплюнуть пасту в раковину.       — Меня тоже кое-что беспокоит. Состояние его психики, Эдриан. Оно оставляет желать лучшего.       Он соглашается кивком головы — рот занят водой.       — Может, — медленно начинает она, — Эллио стоит уехать?       — Отправим его на каникулы к Нилу и Дороти.       — Нет, ты меня не понял — уехать в Нью-Йорк. Или ещё куда-нибудь, но здесь не оставаться.       — Потом поговорим, Селин, — неожиданно заканчивает их разговор Эдриан, и Селин это удивляет. — Я тороплюсь.       — Куда? Мыть тарелки? Никуда они не денутся, а вопрос с Эллио нужно решать.       — Потом, Селин.       Эдриан ставит зубную щётку в стаканчик и покидает Селин. Та следом не выходит — задумывается, поджимая губы. Его реплики её настораживают — он не даёт ей никакого ответа: ни положительного, ни отрицательного, и на него, человека, всегда выражающегося предельно ясно, это не похоже.       Брат от неё отмахивается.       Просто берёт и отмахивается.       Она умывает лицо напоследок и выходит из комнаты. Мама на кухне, туда она и направляется.       — Решила поставить тесто на пирожки, хочу, чтобы вечером Тимоти их попробовал и заявил, что это — лучшее, что он ел в своей жизни. — Синтия улыбается, сдувая попавшие в глаза рыжие пряди волос. — Милая, что такое? У тебя такое лицо… Что-то беспокоит?       — Ма…       — Ты ведь знаешь, что можешь всем со мной поделиться. Я выслушаю и поддержку. У тебя что-то болит?       Мама смотрит с такой обеспокоенностью, что сердце Селин сжимается.       Мама.       Она всё для них делает, и лучшей мамы Селин не может представить.       С ней действительно можно поделиться всем и не получить осуждения. «В мире нельзя изменить только одно — смерть», — говорит им Синтия, призывая не расстраиваться из-за мелочей. Селин знает, что мама судить не станет, она мягка и лояльна к детям (в допустимой степени), но делиться наболевшим — заставить её волноваться, а этого ей не хочется.       А она бы волновалась, узнав, например, об её отношениях с Тимоти Шаламе. Проблема в том, что он не был, грубо говоря, «мальчиком с соседнего двора», он был одним из «перспективных актёров века» (громкое заявление Лоуренс, но опровергать его Селин не собиралась). Если мама вобьёт его имя в поисковик, то очень быстро поймёт, во что ввязалась её младшая дочка.       От такого лучше держаться подальше, если хочешь тихую и спокойную жизнь.       — Что, милая?       — Я…       Она замолкает и не решается продолжить.       Они с Тимоти договариваются, что пока никому не будут говорить о своих отношениях. В основном, главным образом из-за того, что ей нужно свыкнуться с мыслью, что они вместе. Шаламе тоже не особо горит желанием выставлять свою девушку на всеобщее обозрение. Он хорошо помнит, как смаковали папарацци его отношения с Лили-Роуз и как все мусолили их фотографии, сделанные тогда на яхте.       Если они тогда по дочке Джонни Деппа прошлись, то что тогда сделают с Селин?       — Волнуюсь за Эллио, — всё же что-то выдаёт из себя Селин.       — Я тоже, милая, — Синтия расслабляется, поняв, в чём причина беспокойства дочери — Эллио является главной темой в их доме в последние дни.       В этом они с ней солидарны.       Ближе к вечеру в дом приходит Лори, чтобы помочь Селин с нарядом. Она в курсе устраиваемого ужина, но решает оставить свои ремарки при себе.       Почти все.       — А то наденешь спортивки с майкой и сядешь за стол, я тебя ведь знаю.       Селин улыбается.       — Ты мне этого сделать не дашь.       — Конечно, я должна предотвратить эту модную катастрофу.       Лоуренс приносит очередное платье, купленное для Селин в Вашингтоне. Оно кирпичного цвета и длинное, с разрезом чуть ниже колена, рукавами в три четверти и округлым вырезом.       Волосы ей Лори забрать не позволяет. Она оставляет их распущенными, лишь на затылке скрепляет заколкой.       — Наверное, Леон и Синтия будут в восторге от Тимоти Шаламе, — хмыкает Лоуренс.       И это мягко сказано.       Леон и Синтия очень рады видеть друга Селин (так его им, не сговариваясь, представляют Джейд и Эллио. Они после этого друг с другом переглядываются, но молчат. Эллио делает это неосознанно, в то время как Джейд — очень даже осознанно).       — Приятно познакомиться, мистер и миссис Уолден.       Селин видит, что ему нравятся её родители.       А ещё она видит, что он ею очарован.       Платье чудесное — она бы и сама такое выбрала, если бы носила их.       — Ей немного нелегко общаться с людьми, и мы рады, что у нашей дочки появился новый друг, — произносит, улыбаясь, Синтия. А потом смеётся, когда Тимоти протягивает ей букет ромашек.       Она оказывается покорена.       — Молчи, Джейд. Никаких ремарок или шуток, — воспользовавшись маминым смехом, Селин склоняется к уху старшей сестры.       — А что я? — искренне удивляется она. — Я нема как рыба.       — Я серьёзно. Иначе родители его не выпустят.       Джейд хмыкает.       — Я бы на это посмотрела, — тянет она. — Тимоти Шаламе у нас в заложниках. Чья-то мечта.       — Чья-то идиотская мечта.       Джейд улыбается, проходя мимо мамы в гостиную за вазой для цветов.       Селин сглатывает. Мимо родителей протискивается Эдриан, держа в руках несколько бутылок вина.       Мысленно она молится. Всего-то требуется, чтобы Джейд держала свой язык в узде и не сказала что-нибудь, что вызвало бы неловкость или намёк на нечто большее между ней и Тимоти. Вряд ли она тогда сможет отпираться, и тогда семья узнает, какой у нее появился парень.       Когда они усаживаются за стол, Селин смотрит на Тимоти. Он хорош в своём чёрном костюме с белой рубашкой. «Он был бы хорош даже в мусорном мешке», — думает она, пододвигая бокалы для Эдриана поближе — он разливает вино.       Их стол не блещет кулинарными изысками. Селин не знает, что готовили в доме Шаламе, может, каждый день он ел морепродукты и белую рыбу; может, были ещё какие изыски и блюда с названиями, которые никто не выговорит.       Но Тимоти оказывается непривередлив.       Он есть всё, что приготовила Синтия, и приходит в восторг от пирожков. Не притворяется — это самое главное. Не заявляет, что ему не нравится или «вот это и вот то я не ем».       — Вы у нас, значит, не местный, — Леон опирается подбородком о сцепленные пальцы. Селин напоминает себе, что нужно дышать.       Папа не читает о Тимоти. От Джейд, которая пыталась рассказать, кто с ними сегодня будет ужинать, он отмахнулся.       Ему это неважно.       Да хоть Папа Римский или обладатель первого места в списке самых богатых от Forbes.       В его доме важны сами люди.       — Да, я из Нью-Йорка, — подтверждает Тимоти, а после сделал глоток вина. — Одна моя хорошая подруга который год отдыхает в Пайн-Плейнс, ей очень нравится.       — Па, это он о Табите, — поясняет Джейд, заметив замешательство на лице Леона.       — Любите Францию? — вмешивается Синтия, заметив на его шее подвеску с Эйфелевой башней.       Тимоти широко улыбается.       — Очень. Я наполовину француз, по отцу. Когда был ребёнком, ощущал себя по-настоящему комфортно лишь во Франции.       — Тоже хочу там побывать, — мечтательно тянет Синтия.       Пока Леон и Синтия живо расспрашивают Тимоти о французских достопримечательностях, Эдриан склоняется к уху Селин:       — Мне нравится, что он ведёт себя как обычный парень. Я настроился на то, что весь вечер придётся слушать о его невероятной карьере и нелегкой актёрской жизни.       — Вместо этого будешь слушать о статуях и музеях от родителей, — хихикает Джейд.       — О, Селин ведь тоже нравится Франция! — восклицает Синтия. — Она хочет стать переводчиком.       — Решила всё про меня рассказать? Ма… Мама, ну зачем? Не хочу я быть в центре внимания.       — Иногда можно, — тепло улыбается ей Леон, приободряя.       — Замечательная мечта, — Тимоти тоже одаривает её улыбкой, делая вид, что в первый раз слышит о её планах.       — Может, подтянешь Селин? — невинно интересуется Джейд. Селин, услышав это, давится вином, в то время как Эллио — смехом; Эдриан крепко сжимает плечи Джейд, чтобы та больше ничего не стала говорить.       — Если она захочет, — Тимоти улыбается ей.       Селин под столом дотягивается до бедра сёстры и шлёпает её по нему.       «Не благодари», — читается во взгляде довольной Джейд.       Остаток вечера проходит вполне хорошо. Теперь Эдриан присматривает за Джейд, и Селин расслабляется. Под его надзором она не рискует шутить или отпускать что-то двусмысленное.       — Проводи гостя, — шепчет Синтия, толкая Селин в сторону коридора, когда Тимоти, попрощавшись и поблагодарив за чудесный вечер, направляется к выходу.       — Я и сама собиралась это сделать, — Селин тоже поднимается из-за стола. Захватив куртку, выходит следом за Шаламе, — Ну, как тебе? — спрашивает она, прикрывая дверь.       — Мне очень понравилось, — делится он. — Я в восторге. У тебя чудесная семья. Теперь мне понятно, в кого ты.       Они неспешно идут нога в ногу.       — Хватит, ты меня смущаешь.       — А тебя можно смутить? — лукаво улыбается Шаламе.       — Можешь попытаться, — разрешает она.       — Спасибо, Селин. Я почувствовал себя как дома. Представил себя, родителей и Полин за общим столом.       — Не за что.       Тимоти оглядывается и останавливается. Селин делает тоже самое. Удостоверившись, что никого на улице нет, Тимоти, придерживая волосы, целует её за ухо, а после — в губы.       — Спасибо, — повторяет он, сунув руки под большую куртку Селин (она взяла папину) и обхватывая ладонями её за талию.       — Тебе спасибо.       — А мне-то за что?       — Мы хорошо провели время.       Когда Селин возвращается, то Синтия бросается к дочери, вешавшей куртку на крючок.       — Селин, он замечательный! Хорошенький такой!       — Я знаю, — просто отвечает Селин, разуваясь.       «И он — мой».