Страдания юного Эмиля

Ни о какой работе в этот день никто в Фэйри Мэнор и не вспомнил. Леди Вестерстрем поминутно бросалась обнимать обожаемого племянника, избежавшего реальных и воображаемых опасностей, обмахивалась платком, нюхала соли и, забывшись, предлагала их то бледному мужу, то суетящимся служанкам. У служанок вышел едва не дошедший до драки спор, кто будет укладывать «юного господина» в постель (Туури хихикала в коридоре и участия в потасовке не принимала, с утра вволю налюбовавшись на неаристократично похрапывающего Эмиля). Не сопротивляющегося страдальца запихнули в подушки, окружили теплом, заботой, бульонами и десертами и немедленно послали за доктором, опасаясь, что в горячке Эмиль мог не заметить у себя каких-либо травм. В их оправдание, умение великолепно страдать и изнемогать являлось бесспорным врожденным талантом Эмиля Вестерстрема и могло оставить равнодушным только самое черствое и закаленное сердце. Какое билось в широкой груди местного доктора Миккеля Мадсена, явившегося, когда суета немного улеглась, а служанок разогнала по своим рабочим местам суровая экономка. Могучим сложением доктор скорее подходил для профессии грузчика, рыбака или трактирного вышибалы: рост едва ли не шесть футов и четыре дюйма и пропорции медведя позволяли ему без страха перемещаться ночами по самым злачным районам всего лишь с тростью в руках. Мало находилось желающих покуситься на драгоценный лекарский саквояж, хранящий в себе и опий, и морфий. Злые языки утверждали, что доктору пристало работать в доках. Добрые – что он может в два движения пилы ампутировать ногу. Откуда пошли эти слухи, никто не знал, ведь за время работы в этом городе никому ничего отпиливать доктору Мадсену еще не приходилось (острая на язык мисс Эйде утверждала, что все слухи о себе Миккель Мадсен распускает самостоятельно). Но никто бы не мог утверждать, будто доктор глуп. Напротив, он слыл большим во всех смыслах интеллектуалом, мог поддержать беседу на любую светскую и академические темы что с не отличающимися образованностью, но много повидавшими Эйде, что с младшей сестрой пастора, с невероятной скоростью поглощавшей все книги, до которой ей удавалось добраться. Искушенные в светских нравах люди опасались вести дискуссии с доктором. – Иногда у него такое довольное лицо, – жаловался жене лорд Вестерстрем, – будто он меня только что интеллектуально оскорбил, а я этого не понял. Очень досадно! Явившись на вызов, доктор с сердечной улыбкой отдал Туури котелок, поднялся к больному и пробасил: – Где же пострадавший? Используя чужой головной убор как прикрытие (вдруг врачу придется немедленно уйти, нельзя далеко отходить с его шляпой!), Туури подкралась к немного приоткрытой двери и припала к ней ухом. В вопросе она отчетливо услышала иронию и едва не захихикала. – Мистер Мадсен, скажите, Эмиль не очень пострадал? – взволнованно заговорила леди Вестерстрем и зашелестела платьем, очевидно, подбегая к врачу. – Я в порядке, – тут же объявил ее племянник самым драматичным тоном, не оставляя сомнений, что находится на смертном одре. – Ах! – воскликнула леди Вестерстрем. В комнате что-то звякнуло; Туури решила, что флакончик нюхательных солей леди Вестерстрем удалось поймать на столе не с первой попытки. – Не беспокойтесь, – прогудел врач, и стул под ним обреченно заскрипел, – сейчас мы все узнаем. Давайте послушаем пульс. Туури бы дорого заплатила за возможность оказаться в комнате и посмотреть, как работает настоящий врач. Конечно, она не могла рассчитывать на столь интересную, в высшей степени непристойную и кровавую профессию (рубить курам головы считалось в обществе менее жестоким для женщины, чем пускать людям кровь в медицинских целях), но это было так увлекательно! Требовало так много знаний и практики! По воскресеньям Туури часто подкарауливала Миккеля Мадсена у церкви после службы, чтобы засыпать вопросами, которые возникали у нее во время чтения. И тот никогда не отмахивался и не советовал, как другие мужчины, «не забивать свою хорошенькую головку подобными мыслями». Старший брат Туури ни самого доктора, ни поведения сестры не одобрял. И вовсе не потому, что кое-кто из прихожан и даже леди Вестерстрем посмеивались, считая, будто Туури влюблена в доктора. Пастора Хотакайнена беспокоило желание Туури построить карьеру и уехать в столицу, а то и другую страну. – Пойми, – убеждал ее брат, нервно вцепившись в молитвенник, – я боюсь, что тебя упрячут в сумасшедший дом. Спроси у своего доктора, как там «лечат». Если ты туда попадешь, я этого не перенесу. Доктор Мадсен описывать ужасы сумасшедшего дома отказался, но согласился, что лучше сесть в тюрьму. Мисс Эйде ужасы описывала охотно, но честно признавалась, что слышала о них через десятые руки. А то, чем Туури пугал старший брат, она привыкла делить на два: очень уж он был мнительный. И бородавок никаких у нее от ловли лягушек не выросло, и от падения с крыши ни она, ни Лалли ничего не ломали, а уж внимания мужчин ей не помогали избежать даже книги (за исключением того случая, когда она ударила слугу Эйде атласом; потом появилась сама мисс Эйде и показала, что не врала насчет своего удара правой). Эта же мисс Эйде объяснила Туури правила сохранения баланса, которому ее в Индии обучили йоги. Так что подслушивала Туури вполне профессионально, не рискуя потерять равновесие и вывалиться в комнату, случайно опершись на незапертую дверь. В любую минуту она готовилась удрать под прикрытие лестницы, если лорду Вестерстрему вздумается выйти в коридор и отдать какое-нибудь распоряжение. – Пульс в порядке. Давайте послушаем легкие... – басил за дверью доктор, а Туури пыталась угадать его манипуляции. К ее огорчению, в их семье никто никогда не болел простудой, не ушибался и не впадал в меланхолию. Железным здоровьем отличался не только крепко, по-крестьянски сложенный брат Онни, но и тонкий до звона кузен Лалли, способный провалиться в прорубь, самостоятельно из нее выбраться и как ни в чем не бывало пойти домой. А больше посмотреть на работу врача ей было негде. Самой простудиться Туури не решалась. – Полагаю, все кости целы, – объявил наконец доктор. «Да как он узнал-то? – озадачилась Туури. – Ткнул пальцем в ребра и послушал, заорет пациент или нет?» – Слава Богу! – воскликнула леди Вестерстрем. Эмиль громко фыркнул. – Больше меня беспокоят царапины, – произнес доктор тем-самым-тоном. Туури зажала рот рукой. – Какие царапины? – спросил Эмиль, и Туури готова была поклясться, что он занервничал и насторожился. – На лице. – У меня на лице царапины? – заорал Эмиль. В комнате началось движение. Кровать скрипела, леди Вестерстрем уговаривала племянника лечь, тот требовал зеркало, а Туури в коридоре сидела на корточках, закусив палец, чтобы не расхохотаться. На ее счастье, зеркало нашлось в спальне, и прибегать к услугам горничных не потребовалось. – Какой кошмар! – завопил Эмиль с таким искренним ужасом, что Туури едва не зарыдала. – У меня все лицо исцарапано! Чертов лес! – Ах! Не ругайся, милый! – Следите за языком, молодой человек! – Но вы только посмотрите, что ветки сделали с моим лицом! Мистер Мадсен, это скоро заживет? Туури вытерла слезы и придвинулась поближе к двери. Часть звуков дерево заглушало, но на месте врача она бы многозначительно похмыкала. – Я беспокоюсь, заживут ли они вообще, – наконец ответил доктор, и Туури до боли в животе напряглась в попытке сдержать хрюканье: да, врач говорил тем-самым-тоном. Тем, которым он нес откровенную чушь с самым умным видом, заставляя своих невежественных собеседников кивать и соглашаться, чтобы не прослыть деревенщинами. Серьезное лицо и изображение работы мысли – и неискушенная публика проглатывала любую глупость вроде обезьяньей лихорадки, людей с песьими головами и обычая на Востоке бинтовать голову так, чтобы уши росли оттопыренными. Однажды после церкви Туури услышала подобный разговор, не выдержала и расхохоталась. Так Миккель Мадсен стал ее другом. По уверению мисс Эйде, примерно так же она сама вывела его на чистую воду. Так ли это было на самом деле или нет, Туури не знала. – Но образование мисс Эйде хаотично, а характер столь вспыльчив, что шутить с ней было бы весьма рискованной игрой, – признавался Туури сам Миккель Мадсен. Зато шутить над Эмилем, как подозревала Туури, одно удовольствие! – Как это «не заживет»? – спросил он с тревогой. – Царапины всегда заживают. Я однажды поцарапал руку... «Только однажды? – мысленно хихикнула Туури – Человек ли он?» – На руках кожа грубее, – многозначительно ответил врач. – Но на лице царапины тоже пройдут. Туури представила, как за дверью Эмиль облегченно выдыхает. – А вот оставшиеся шрамы… – ШРАМЫ НА ЛИЦЕ? – заорал Эмиль, и этот крик немного заглушил хохот. Туури вскочила, слегка помяв шляпу, и, безудержно хохоча, бегом скрылась в коридоре.