Страдания юного Эмиля

– Подозрительного садовника нанял ваш дядя, – заявила леди Вестерстрем, выглядывая из-за шторки. Эмиль как раз пытался вычленить из каракулей тройняшек ошибки, проверяя сделанное ими задание по английской грамматике. – И чем же он подозрителен, тетушка? – вежливо откликнулся он. – Волосами. Вы видели, чтобы кто-нибудь из мужчин растил такую косу? И улыбкой. Не может человек быть дружелюбным ко всему миру. – Это не садовник, – улыбнулся уже Эмиль. – Это пастух Рейнир. Он всего лишь… талантлив в цветоводстве, и дядюшка его кое о чем попросил. Дружелюбный и простоватый молодой человек. – А может быть он, – Сив Вестерстрем перешла на трагический шепот, – католик! – Тетушка, – отказался ужасаться этому предположению Эмиль. – Он верит в цветочных фей. Он точно не католик! – И что же, – отмахнулась тетя. – Здесь многие верят в фей. Милый, вы просто долго прожили вдали от дома и отвыкли. К слову, как вам здешнее общество? Завели себе друзей? Не стесняйтесь приглашать их к себе. Леди Вестерстрем попала в яблочко: друзей Эмиль так и не завел. По той же причине, что и в колледже: легкой заносчивости и умении в самой простой беседе случайно сказать что-нибудь неподходящее и обидное. Не со зла, так получалось. Не настолько неприличное, чтобы его перестали приглашать в гости… Но принять чью-нибудь сестру за матушку – это ему удавалось легче легкого. Барышни хохотали, Эмиль извинялся, отчаянно краснея, а кумушки получали пищу для разговоров на несколько дней. На приемах Эмиль с кем-то беседовал, с кем-то шутил… Но никто из этих людей не интересовал его настолько, чтобы вести беседы один на один. Тем более что Эмилю приходилось хранить все больше секретов. Неожиданное общество пришло, откуда Эмиль меньше всего ожидал, и способствовала этому, как ни странно, миссис Джонс, неделей ранее подкараулившая пастора Хотакайнена у бакалейной лавки для поучительной беседы. Что беседа предстоит именно поучительная, он понял уже по одному виду этой известной всем личности. Раскланявшись и потратив время друг друга на пустые вопросы о здоровье и погоде, миссис Джонс приступила к своей миссии. – Преподобный Хотакайнен, вы же знаете, как я была дружна с вашей матушкой! – патетично воскликнула она. «Врет как дышит, – подумал пастор. – Маменька ее на дух не переносила». – И поэтому, – продолжала между тем миссис Джонс, – мой долг – присмотреть за вами! «Как и за всем городом?» – …Предостеречь вас! «Опять по поводу Лалли? Или Туури? Сил моих больше нет…» – Ваша сестра уже совсем взрослая девушка… «Точно. Так я и знал. Учеба, брак или слухи о докторе? Или ее новая работа?». – Абсолютно неприлично, что вы проживаете с ней в одном доме без присмотра старшей родственницы, – понизила голос миссис Джонс. – Люди ведь могут подумать… всякое… – Что за бред вы несете? – опешил пастор. Миссис Джонс выпучила глаза, словно вытащенная из воды рыба, и так же начала хватать ртом воздух. – Что… Как вы смеете... – наконец выговорила она. – Ох, – осознал пастор. – Я сказал это вслух? – Знаете ли, – с негодованием подхватила юбки миссис Джонс. – Я ожидала подобного от кого угодно, но не от приходского священника. Я сегодня же поговорю с бароном Вестерстремом, – миссис Джонс развернулась, взмахнув подолом на подобающей высоте над землей, и устремилась прочь с максимальной скоростью, какую ей позволяли развить юбки и приличия. «Нужно догнать ее и извиниться, – отстраненно подумал пастор, – но совершенно не хочется… Да и слова «я не хотел» будут ложью…» *** – Нас сегодня посетила миссис Джонс, – кисло сказал лорд Вестерстрем тем же вечером. – Жаловалась на вас. Онни Хотакайнен изобразил на лице покаяние, которого не испытывал. – Она утверждала, будто вы ей нагрубили! Неужели правда? Не могу вас осуждать, самому иногда хочется сказать ей что-нибудь не любезное, но положение не позволяет. И вам ваше тоже, хочу заметить. Даже завидую – нагрубить миссис Джонс… Она поднимала вопрос о вашей женитьбе. – Пастор поморщился. – Да, понимаю, это правило невероятно глупо. Не представляю, что должно твориться в головах тех, кто считает неприличным проживание без присмотра в одном доме брата с сестрой или отца с дочерью, но с обществом приходится считаться. «Кажется, я сам недавно говорил кому-то что-то подобное… В тех же выражениях», – пастор с досадой осознал, что к нему вернулся бумеранг слов. Мисс Эйде с удовольствием бы просветила Онни в вопросе кармы и философско-религиозных воззрений индусов, но ее, на его счастье, в этом доме не наблюдалось. А лорд Вестерстрем продолжил: – Поэтому вам нужно поскорее жениться. Вы сами заметите, насколько легче вам станет жить. Только, – понизил он голос до шепота, – если вы выберете не мисс Свон. С ней – не станет. Я бы выбрал мисс Хильду. «Но я ведь не спрашивал ничьего совета, – тоскливо подумал преподобный. – Никакого житья нет с этими доброхотами…» Пастор попытался утопить свои печали в работе, но они и там его нашли. – Святой отец, я согрешила, – раздался за перегородкой холодный голос. «Третий раз за неделю», – подавил пастор вздох и с не искренним участием сказал: – Слушаю тебя, дитя мое. – Я занималась мужской работой и гордилась этим. Заключенный мной контракт принес папеньке шестьдесят фунтов. Пастор Хотакайнен схватился за голову. Если мисс Свон за чем и приходила, так это чтобы изящно намекнуть, какая она замечательная и какой превосходной станет женой. Чаще нее приходила на исповедь только мисс Хильда, обладавшая бóльшим запасом свободного времени. «Если я процитирую что-нибудь о долге женщины, она решит, что я делаю ей намеки». – Пастор не позволил чувствам исторгнуться со страдальческим стоном и ответил: – Нет ничего худого в помощи своим матери и отцу, но за грех гордыни следующие три дня читай в два раза больше молитв утром и вечером. «Мне самому срочно нужно исповедаться, но страшно. Что если епископ решит, что я сам подаю женщинам поводы для подобного поведения? Я ведь всего лишь говорю им о Законе Божьем и долге каждого человека. А то, что случайный взгляд на проповеди они принимают за флирт... Право же, это смешно!» – Вы слушаете, святой отец? – Да-да, продолжай, дитя мое. Сдавшись судьбе, на утро следующего дня пастор снова явился в поместье, но уже не к барону. Пастор подождал, пока подававшая чай горничная выйдет, и пробурчал, отводя глаза, так неразборчиво, что пришлось просить его повторить: – Господин Эмиль, у меня есть к вам просьба… – Почти что угодно, – вежливо заверил Эмиль. – Вы не могли бы составить мне компанию в походах по гостям? – С превеликим удовольствием, – осторожно произнес Эмиль, не испытывая никакого удовольствия и предчувствуя ловушку. – По домам, где есть молодые незамужние девушки, – отчаянно краснея, дрогнул голосом пастор. Эмиль вскочил со стула и закричал: – Дядя решил меня женить? Не спросив моего мнения? И в какую же сумму он меня оценил? – Нет, – переждал бурю негодования пастор, – я вынужден жениться. И невесту мы поедем подбирать для меня. Эмиль наконец заметил пунцовые уши пастора и с облегчением рассмеялся. – Вот это – точно с удовольствием. Но зачем вам я? Вы вхожи в любой дом. Да и знаете весь приход, как свой псалтырь. – Чтобы хозяева сразу поняли, зачем мы пришли, и привели дочек «на показ», – спрятал пастор лицо в кружке чая. – А если решат, что невесту ищу я? – Это тоже хорошо! – оживился пастор. – Так я сразу пойму, кому не интересен. Кто поведет… польстит… сочтет лучшим вариантом не сердечные привязанности и прочие доводы, а деньги и внешность. То есть, кого не заинтересует скромный пасторский домик... – забормотал он. – Что я несу… – Я все понял и готов оказать содействие в этом наверняка богоугодном деле. Пастор перекрестился. – Когда начнем? – Завтра, если у вас нет других планов. В обычное время для визитов. В день по семье. Эмиль кивнул: – Полагаю, коляска дяди в нашем полном распоряжении. Если вы не предпочитаете верхом? – Боюсь, моя старенькая лошадь не оценит столь насыщенную неделю. Премного благодарен за предложение. – Не стоит, вы ведь всегда были на моей стороне и давали хорошие советы. И даже кров. Только, – Эмиль задумался, – если все девушки предпочтут меня, мы не станем врагами? – Ни в коем случае. Я буду рад проверить кое-чьи… сердца… Эмиль проследил за взглядом пастора и заметил торчащие из Псалтыря письма. «А слухи-то не врут, – усмехнулся Эмиль. – Наш пастор – тот еще дамский угодник». Под взглядом «Казановы» улыбка Эмиля увяла. *** – Какой приятный сюрприз, мистер Вестерстрем, преподобный Хотакайнен! Надеюсь, ничего не случилось? – Все в полном порядке, миссис Маккензи. – Мы так взволновались, когда Мэри передала ваши визитки. Особенно Фанни. Сейчас она успокоится и спустится вниз. Чаю? – Не откажемся. На втором этаже отдаленно слышались звуки падения всего, что Фанни сносила в панических попытках нарядиться как можно красивее, но в уместных для этого времени дня рамках. Очевидно, надетое с утра платье не годилось, чтобы предстать перед… А вот перед кем – еще оставалось загадкой. – Что же привело вас к нам в этот чудесный денек? – хозяева старательно не замечали за окном мороси, их дом освещал своим лицом перспективный жених. – Ах, всего лишь решил нанести визит старым друзьям моей покойной бабушки, а преподобный Хотакайнен любезно согласился составить мне компанию. Пастор излучал всю светскую любезность, на которую был способен, усилием сдерживая брови, чтобы они не сошлись привычно над переносицей. – Как это мило! – ответили внуки друзей его бабушки, с которыми они не общались вне приемов. – Ох, вот и Фанни! По лестнице степенно (чтобы не упасть и не покрыть себя вечным позором, если не повезет пережить падение) спустилась шестнадцатилетняя Фанни в голубом шелковом платье, расшитом цветами и отделанном бахромой по краю рукавов. Совершенно прелестная, несмотря на угловатую фигуру. – Сыграй гостям, дорогая! – Ее родители тут же начали демонстрацию талантов своего сокровища, чтобы поскорее сбыть его с рук. – Что вы бы хотели услышать? – затрепетала ресницами Фанни, делая книксен, как учили ее в школе. – Что угодно, – заверили гости, насладились неплохим исполнением Мендельсона и выпили чаю. Пастор вел ничего не значащий разговор и со знанием дела обсуждал все, от политики до перспектив урожая репы. Эмиль исподволь подмечал удачные фразы и повторял в уме, чтобы не забыть. Хозяева дома источали гостеприимство, а Фанни украдкой молча стреляла глазками. В Эмиля. Домой они ехали молча. – Вы расстроены? – первым нарушил тишину Эмиль. – Вовсе нет, – беспечно ответил пастор, перебирая четки. – Мне не особенно нравится мисс Макензи. – Тогда зачем мы к ней притащились? – возмутился Эмиль. – Посмотрели на реакцию. Чтобы было с чем сравнивать. Послушали концерт. Туури, к сожалению, не играет, а я люблю музыку. – Может, завтра сразу начнем с вашей фаворитки? – проворчал Эмиль. – У меня ее нет, – признался пастор. – Зачем же вы тогда женитесь? – возмутился Эмиль. – Потому что должен, – пастор посмотрел на поля светлыми, как у Лалли, глазами. – «Должен» не всегда совпадает с «хочу». В конце концов, вам тоже полезно присмотреться. Я ничего не знаю наверняка, но в груди не пропадает странное беспокойство. Чувство, что вам следует уехать отсюда как можно скорее. – Бабушкин дар? – едко спросил Эмиль, переполошив пастора, и всю дорогу слушал громкие молитвы о сирых и убогих. В таком маленьком городе утаить секрет казалось решительно невозможным. И после первого же десятка домов Туури с хитрой улыбкой якобы невзначай спросила Эмиля перед уроком: – Говорят, вы решили жениться? – Вот и не угадали, – ответил он, передразнивая ее тон. – Женится кое-кто другой. – Ваш друг попросил вам присмотреть ему невесту? – Ваш брат присматривает ее. Себе. – Не может быть, – прошептала Туури, прижав пальцы ко рту. – Онни наконец решился! Ура! – Вы рады? – Конечно рада! Моему брату нужен кто-то, кто бы заботился о нем. Не может же он один заботиться обо всех вокруг! – Если так рассудить… Но вы не боитесь, что не сойдетесь характерами с его будущей супругой? Вам ведь придется жить в одном доме. Если только вы сами не выйдете замуж. – У меня другие планы, – рассмеялась Туури. – И нисколько не боюсь! Уверена, мы тут же станем лучшими подругами! Онни не может понравиться плохая девушка! Он заезжал уже к мисс Свон или мисс Хильде? – Почему именно к ним? Кажется, он вознамерился объехать всех девушек города, – усмехнулся Эмиль. – Ладно, – убедилась Туури, что их никто не подслушивает, – я вроде как обещала не болтать, но раз брат сделал вас своим поверенным в сердечных делах, то вреда не будет. – О сердечных делах речи не шло, – попытался возразить Эмиль, но Туури говорила слишком быстро и громко и не слышала в такие минуты собеседника. – Тем более что об этом и так почти все знают – что у моего брата целых три поклонницы! То есть, разумеется, они будут: он молод, и девочки из деревни считают его привлекательным. Но трое – о, эти не станут сидеть и ждать, пока он нанесет визит. – Туури перешла на такой заговорщицкий шепот, что Эмиль против воли заинтересовался историей: – Они пишут ему письма! – Верх неприличия, – согласился Эмиль, по долгу гувернерской службы знаток этикета. – Пишут ему стихи! – Хорошие? – Не очень. И все почему-то про смерть. Но у одной вдохновленные, а у другой – мрачные. Знаете, эта мода… – Хотя бы утопиться от неразделенной любви еще никто не грозит? – Если верить стихам… – А третья что же, стихов не пишет? – Письма третьей брат сразу сжигает. Так что наверняка там что-то жутко неприличное, – хихикнула Туури. В этот самый момент пастор разворачивал очередное письмо, подписанное просто «А.». «В тот день, когда я увидела вас в лесу...» «В жизни больше в лес не пойду!» – Пастор раздосадованно смял листок и бросил его в огонь. *** Дрожки подкатили к богатому дому, украшенному черными чугунными перилами. – Дочь владельца похоронного бюро? Увольте, – прошел Эмиль по маленькому чистому саду, засеянному бессмертниками. – Все говорят, что она – настоящая леди, – возразил пастор Хотакайнен, тоже, впрочем, не проявляя прыти. – Но жить в такой атмосфере похорон? – Думаете, атмосфера переедет вместе с девушкой? – Ну… Мы ведь за тем и приехали? Чтобы сложить собственное впечатление, – Эмиль постучал по двери молоточком в форме лебедя. Раньше, чем гости успели присесть, в гостиную вбежал мистер Свон, поправляя манжеты и светясь от радости: – Кто умер? Эмиль едва не сел мимо софы (пастор почему-то сразу бросился к креслу, словно боясь, что кто-то в этом доме может составить ему компанию и сесть слишком близко). – Никто. – Пастор встал и поприветствовал мистера Свона, как старого друга. – Это просто визит. Позвольте представить вам Эмиля Фредерика Вестерстрема, племянника барона Торбьерна Вестерстрема. – Мое почтение. Надеюсь, наша обстановка не покажется вам слишком аскетичной... Сейчас распоряжусь насчет чая. Тук. Тук. Тук. Сперва Эмиль услышал звук, с каким заколачивают крышку гроба, но почему-то приближающийся по коридору, словно гроб ехал в гостиную. Тук. Тук. Тук. В дверь вошла высокая и, несомненно, привлекательная девушка в том возрасте, который граничит с молодой женщиной. Тук. Тук. Тук. – Я уже распорядилась. Звук издавала ее обувь. Рука пастора дернулась, и Эмилю показалось, что Онни Хотакайнен хочет то ли схватить его за руку и подержаться за нее в ужасе, то ли схватить за руку и с воплями выбежать из дома, как когда-то сам Эмиль – из леса. – Позвольте представить, моя дочь, Ада, – мистер Свон подвел ее к свободному креслу. Эмиль и пастор раскланялись, причем последний при этом двигался, как шарнирная кукла. На его лице, к недоумению и зарождающемуся страху Эмиля, застыла ничего не выражающая маска. Пастору было страшно. Эмиль украдкой посмотрел на мисс Свон, но не почувствовал какой-либо исходящей от нее жути. У нее не росли рога, а копыта (которыми она могла бы так похоронно стучать по паркету) и хвост если и были, то их надежно скрывало скромное, но дорогое платье жемчужного цвета. А вот взгляд… Так прямо и открыто знакомые Эмилю девушки на мужчин не смотрели. И даже на какую-нибудь витрину, даже со шляпками и пирожными. Как только неугомонный мистер Свон отворачивался к одному из собеседников, его дочь поднимала немигающие глаза под полуприкрытыми веками на несчастного пастора, который не знал, куда деть глаза, руки и всего себя. Она чинно сидела с идеально прямой спиной, смиренно положив руки на колени и смотрела. – Сыграешь нам, дорогая? – спас пастора ее отец. Мисс Свон сыграла. Спела. Продемонстрировала свои великолепные акварели. Безупречную вышивку. – Это же ваш дом выходит на пруд? Здесь столько лебедей, – заметил Эмиль, чтобы поддержать разговор. – О да, Ада обожает этих птиц. К нам всегда прилетает одна и та же пара, верно, птенчик? – Да, папенька. Это верные птицы. Вы знали, что если один лебедь из пары погибнет, то второй умрет от тоски? – прошептала она. Пастор попытался ослабить душивший его воротничок, чтобы вдохнуть больше воздуха. – Позволите посмотреть пруд с этой стороны? – заметил это Эмиль и под локоть выволок пастора из дома, радуясь, что не пренебрегал физическими упражнениями. – Прелестный пирс! – Люблю делать вид, что рыбачу, – хохотнул мистер Свон. – Крупнее карасей здесь ничего не водится, но так приятно посидеть, подумать... Эмиль сделал вид, будто понимает, и старательно, без знания вопроса, обсудил тонкости рыбалки. За время визитов он многому научился. Пастор Хотакайнен позволил себе начать дышать, только когда их коляска выехала за черту города. – Она – из тех, кто пишут вам, – утвердительно, а не вопросительно сказал Эмиль. Пастор обреченно кивнул. – А вы? Пастор молча поднял на него полные ужаса глаза. – Но она вас точно любит. – С чего вы так решили? – еле слышно прошептал он. – Она даже не взглянула на меня. Даже когда я сделал так, – Эмиль дурашливо взмахнул своими волшебными волосами, но не смог поднять этим настроение товарищу. – Такое чувство, – пожаловался пастор холмам, к которым отвернулся, так тихо, что Эмилю пришлось напрягаться, чтобы разобрать слова, – что она хочет забрать мою душу, свободу, мысли. Все, что у меня есть. Вы видели ее властный взгляд? Другим девушкам всего лишь нужна крыша над головой и не слишком противный муж. – Но… Может… – посерьезнел Эмиль, – то, что она испытывает, и есть любовь? – В любви отдают, – уверенно возразил пастор, рассказывающий об этой материи каждое воскресенье в церкви. – А вам чего-то не хватает? Пастор озадаченно молчал всю дорогу до дома. *** – Вы боитесь смерти? – ждала Эмиля торжественная замена приветствия. – Мы, кажется, уже навещали мисс Свон, – буркнул Эмиль. – И я очень удивился, получив вашу записку с указанием, как мне одеться. Эмиль разгладил черный шелковый галстук, который, как и весь наряд этого утра, надевал исключительно на похороны. Уже сидевший в коляске пастор облачился в не менее похоронную сутану. – Вы решили между делом отпеть какого-нибудь бедолагу, а потом сразу же направиться очаровывать дочь мельника? Кучер очень неумело попытался замаскировать приступы безудержного хохота душераздирающим кашлем, в самом деле подавился воздухом, и пастору едва не пришлось отпускать ему грехи. – Мы отправляемся, – торжественно объявил Онни Хотакайнен, когда угроза жизни возницы миновала, – знакомить вас с девушкой, которая больше всего на свете любит похороны. – Это сейчас модно, – пожал плечами Эмиль. – Мисс Хильду ей не обойти. – А мы и едем к мисс Хильде. – О-о-о, – понимающе протянул Эмиль. – Это будет веселый прием. – Теоретическую часть я беру на себя, – пообещал подкованный в вопросе пастор, – как насчет практики? Вам не станет плохо, когда она с придыханием начнет рассказывать про похоронные ритуалы мира? – А она эрудирована в этом плане? – Как профессор университета. Эмиль слегка побледнел. – Если она расскажет что-нибудь действительно мерзкое... Онни Хотакайнен улыбнулся. – То я возьму удар на себя и сделаю вид, что эти рассказы… Погодите! Это прекрасная мысль! Она может решить, что у меня недостаточно крепкие нервы… И разочароваться! – Это та девушка, которая вам пишет? – Да… Погодите-ка, откуда вы вообще знаете про письма? И количество девушек? Эмиль с чрезмерным интересом уставился на козу, жующую траву у обочины дороги. – Можете не отвечать: Туури, – проворчал пастор. – Совершенно не умеет хранить секреты, но очень их любит. Чужие. – Раз уж я ваш поверенный даже в том, что вы не хотели раскрывать, то, может быть, назовете имя третьей? – заинтересовался Эмиль. Пастор сильно смутился. – Я его не знаю. – Она не подписывается? И вы не догадываетесь по взглядам во время проповеди? – Во время проповеди я провожу проповеди, а не перемигиваюсь с девушками, – раздраженно ответил пастор, откидываясь на спинку сидения. «Единственный во всем приходе из неженатых», – сам с собой пошутил Эмиль, ошибаясь: женатые тоже охотно строили в церкви глазки, лишь бы не законным супругам. Но оставлять новую загадку Эмиль не собирался. – Какой у нее почерк? Что она пишет о себе? Эх, если бы вы не сжигали письма, можно было бы ее вычислить... Как сыщикам! – Читаете бульварные детективы? «Ну и устрою же я взбучку Туури за то, что выдает такие подробности моей личной жизни!» – Немного, когда не спится. Читал, когда ваш кузен являлся мне во снах с ножом в руке. Пастор покаянно склонил голову за Лалли, что Эмилю и было нужно: и внимание от своих вкусов отвлек, и привел пастора в более смиренное и покладистое настроение. – Так что мы о ней знаем? – Я, – подчеркнул пастор, – знаю, что это девушка или женщина из нашего прихода. Делает орфографические ошибки, пишет на бумаге средней цены. Вслушивается в мои проповеди так внимательно, что мне страшно допустить ошибку. А еще, – понизил пастор голос так, чтобы возница их точно не услышал, – мне кажется, что она за мной следит! Вы обещали не смеяться! – Я не смеюсь, – от попытки выполнить обещание у Эмиля свело скулы. – Где следит? – Везде, – нервно зашептал пастор. – Пишет, как ей понравился мой плащ. Который я впервые надел в город! Что видела меня в лесу. На озере. В бакалее! Что она вообще в лесу делала? – Вас пугает женское внимание? – хмыкнул Эмиль. – В отличие от вас, – весомо напомнил пастор, – я отпел не одну жертву из ваших «детективов». И многих зарезали ревнивые женщины. Бояться третьей поклонницы Эмиль отказался наотрез. – Просто романтическая барышня из простых, умеющая связать слова в письма и имеющая на это время... Дочь торговца? – Которая гуляет одна по лесу? – Ведьма? – оживился Эмиль. – Вы не спрашивали Лалли? Может, он знает коллег... Пастор посмотрел на Эмиля очень строго. – Я всего лишь предложил. Открытие, что у пастора имеются весьма решительные поклонницы, сделало поездки со смотринами намного веселее. Теперь Эмиль и вовсе решил примерять каждую девушку и вдовушку на любительницу эпистолярного жанра. По городу гуляла набившая оскомину шутка: если кто-то умер, значит – Хильда отравила его, чтобы побывать на похоронах в новом траурном платье. Других у нее и не водилось. Всегда находились какие-то дальние родственники, дающие возможность оправдать черное платье, или хотя бы принц Альберт, чья смерть задала моду на десятилетия. Со всех сторон привлекательная, Хильда и сама походила на одно из своих излюбленных черных украшений из чугуна. Она со вкусом подбирала и их, и черные наряды, и со вкусом писала стихи. О смерти и вечности. Или переписывала чужие в альбомы и читала вечерами, роняя слезинки. Предметов, связанных со смертью, у нее имелось превеликое множество. Эмиль выдержал ровно десять минут рассматривания посмертных фотографий уже почивших родных и знакомых Хильды и украдкой ткнул сидевшего рядом пастора. – Прошу меня извинить, это слишком печально, чтобы продолжать, – тот со скорбной миной вернул альбом. Девушка заметно огорчилась. – Еще Хильда делает изумительные кольца и броши из волос усопших! – стоически держала лицо ее матушка. – А ведь начинала с простых траурных ожерелий! – Разве это не напоминает нам о смерти чаще, чем следовало бы, затмевая наши земные долги? – воспользовался пастор возможностью, что давал ему сан, с умным видом нести любую околесицу, благо, кроме него, в Божьем слове мало кто в городе разбирался. Хильда очень огорчилась. – Ах, а вы видели картины, которые она рисует? Гости охотно выразили желание прогуляться по коридорам маленького коттеджа и оценить усилия мисс. Умершие, умирающие и скорбящие смотрели на них со стен. – Вы часто думаете о смерти, дитя мое, – скорбно покачал головой пастор. Хильда едва не расплакалась и дернула мать за платье. – Сыграй нам что-нибудь, душа моя, – попыталась та спасти положение, раз уж пастор в этот день встал не с той ноги и вел себя так невоспитанно. – Музыка не моего сочинения, только слова, – изящно присела Хильда за маленькое пианино. Пастор протянул Эмилю платок. – Называется «Смерть любимого». Объемом «Смерть» тянула на целую поэму, была прекрасна и печальна. Эмиль воздал должное и тексту, и исполнению, тихо заплакав еще на первом четверостишии. – Кажется, на сегодня впечатлений оказалось достаточно… – растерянно откланялся пастор. – Прошу вас, навещайте нас чаще! – помахала на прощание с крыльца мама Хильды. Чтобы не обманывать, пастор только приподнял шляпу, другой рукой похлопывая по спине все еще рыдающего в него Эмиля. – Представляю, – всхлипнул он, – во что она превратит дом после женитьбы. – А еще она очень любит читать некрологи. Вслух. – Как вы считаете, – спросил Эмиль, немного успокоившись по дороге, – доведение до самоубийства – грех? – Несомненно. – Тогда эта девушка попадет в ад! Эмилю выдалась поистине редкая возможность увидеть, как искренне улыбается пастор Хотакайнен. *** – Могу я задать личный вопрос? – не выдержал Эмиль на втором десятке домов. – Разумеется. – Какую жену вы ищете? Пастор неопределенно перебрал пальцами. – Не знаю. Хочу, чтобы меня не беспокоили. Давали побыть одному хотя бы на огороде. Не устраивали сцен. – Немую? Пастор посмотрел укоряюще. – Святую? Пастор посмотрел очень укоряюще. – Дядюшка говорит, – откинулся Эмиль на спинку фаэтона и прищурился, глядя на облака причудливой формы, – что до свадьбы все девушки притворяются. И никогда не узнаешь, какая она на самом деле. – Боюсь, что все люди притворяются. И даже я не знаю, какие они, – глубокомысленно изрек человек, которому изливал душу целый приход. Ветер гнал по небу белоснежные замки, возводя и разрушая их по своей прихоти.