Страдания юного Эмиля

Мисс Сигрюн Эйде так волновалась за свою маленькую подругу, что не находила себе места и хотела бы разнести что-нибудь в щепки для успокоения. Или лучше вызвать на дуэль соперницу в любви. Но сплетницы не доносили до нее ни одного имени, кроме все той же Туури. Это вызывало у Сигрюн недоумение: неужели такой мужчина больше ни у кого не вызывает интереса? Он ведь такой умный, такой начитанный, такой невозмутимый и высокий. Каждый раз, когда она встречалась с ним взглядом в церкви… Сигрюн устыдилась, что думает не о своей заболевшей подруге, и поспешила к матушке, чтобы выплеснуть волнение. – Не могу понять, что произошло с Туури! Неужели она так сильно заболела, всего лишь искупавшись в реке! – В то утро было холодно, солнышко. Наверняка она не сразу смогла выбраться. Пока добежала до дома и переоделась в сухую одежду... – Маменька, может, преподобный скрывает, что Туури зачахла от несчастной любви? – Она же не из благородного сословия. Простые люди не болеют от переживаний. Возможно, это все от книг. – Ну что вы, маменька! – Так говорят врачи. – Доктор Мадсен не говорит, – возразила Сигрюн и слегка покраснела. *** Окончательно и бесповоротно впасть в апатию пастору Хотакайнену не дали излишне активная для покойницы Туури и гости. Навязчивые доброхоты, которые во что бы то ни стало желали навестить больную. От приехавшей в коляске Сигрюн пастора спасла ее матушка, строгим голосом запретившая дочери штурмом брать дом. Но взглядом мисс Эйде обещала еще вернуться. – Нужно было сказать, что у Туури что-то заразное, – проворчал пастор. – Давай я наложу на Эйде порчу, – предложил Лалли. – Нет! – испугался пастор. – Она из тех людей, которые стреляют в ведьму, которая пытается их проклясть. Как не раз обсуждали между собой кузены (то есть старший рассуждал, а младший согласно молчал) Сигрюн Эйде всегда плохо влияла на Туури. Но теперь даже споры об учебе стали не важны. Только небольшая обида осталась. Поэтому, когда доктор в очередной раз наведался к пасторскому домику, ему удалось окончательно выбить пастора из безразличия ко всему происходящему снаружи. Как думал пастор – доктор пришел в очередной попытке проскользнуть в дом и посмотреть на больную. Как оказалось, кроме этого, он преследовал собственные интересы. – Я понимаю, что весьма не вовремя, преподобный. У вас хватает своих забот… И все же я посмел явиться к вам как к приходскому священнику. – Как священник, я готов выслушать кого угодно и в любое время, – искренне заверил пастор. – В таком случае, я хотел с вами посоветоваться. Вы живете здесь давно и всех знаете... Я бы хотел жениться. «Бедная девушка», – внутренне содрогнулся пастор. – На мисс Эйде, – сразу же пояснил доктор, прекрасно зная о слухах, которые ходят о нем и юной Туури. «Слава богу! – горячо взмолился пастор, стараясь не выдать одолевшие его чувства. – Хоть бы он запер эту женщину в доме и никого не выпускал и не впускал!» – Прекрасный выбор, – заверил он вслух озадаченного жениха. – Подсказать вам день свадьбы, чтобы не приходился на церковный праздник? Чем скорее, тем лучше, все понимаю! Как насчет этого месяца? – Повремените! – Миккель Мадсен еще никогда не слышал, чтобы Онни Хотакайнен говорил с такой же скоростью, как его сестра. *** За время «болезни» Туури Лалли внешне переменился не так сильно, как его кузен. Сильнее заострился подбородок да четче проступили скулы. А вот взгляд… Взгляд стал еще жестче, когда он принимал какое-либо решение. – Помоги уговорить Онни. – Лалли подкараулил Эмиля на улице и без лишних слов потащил за собой к пасторскому дому. – Вы придумали, как вернуть своей сестре рассудок? – Да. Закончить то, что Онни не посмел сделать – превратить Туури полностью в фею. Смеялся Эмиль долго, пока не закололо в боку. В книгах фей рисовали по-разному, и из Туури получилась бы отличная добрая пухленькая фея-крестная. Или селки. Веселила Эмиля сама серьезность, с которой Лалли предложил превратить кого-то в фею, хотя в сложившейся ситуации всем явно было не до смеха. Как будто это возможно. Как будто феи существуют. – Прости, – с трудом выпрямился Эмиль. – Разговоры о колдовстве, которое ничем нельзя подтвердить, – это одно, я готов поддержать беседу. Но идти к несчастному, убитому горем родственнику, с подобным предложением… – Ты не веришь, – зашипел Лалли. – Извини, нет. Если покажешь фею, и по ее облику не останется сомнений, что это фея – я охотно пойду уговаривать преподобного Хотакайнена на что угодно. К слову, в чем вопрос? Почему он против? Это ведь лучше, чем то, что происходит с Туури сейчас? Лалли отвел глаза. – Церковь говорит, что у фей нет души. Поэтому Онни не хотел просить бабушку о помощи. – Покойную бабушку. – Бабушку-фею. Мы, феи, жили здесь задолго до вас, людей, и нам доступно многое, о чем вы и понятия не имеете! – прошипел Лалли. Пожалуй, из всех Хотакайненов его единственного можно было принять за фею. Зимнюю, из Неблагого двора, враждебного к людям. – А сколько в тебе крови фей? Лалли развернулся и сердито пошел к дому. – Погоди. Я имел ввиду, что ты сам можешь сходить к бабушке. А если крови в вас с преподобным одинаково – то тем более нет разницы. Лалли остановился, как вкопанный: – Ослушаться Онни?! – Ты уже достаточно взрослый для серьезных решений! – Эмиль ободряюще похлопал его по плечу. «Ничего у тебя не получится, и ты выбросишь этот бред из головы». – Но… Я не знаю, как туда попасть, – Лалли растерянно оглянулся на холмы. – В сказках люди просто идут мимо места, где живут феи, и видят свет под камнем. Или слышат музыку. Или сами сидят и играют на дудочке… Можно еще заснуть на холме, но ночью холодно... Может, просто позовешь бабушку? Лалли кивнул. – Иди домой, а то с посторонним могут не открыть. Один попробую. – Но если к полуночи не вернешься – пойду тебя искать, так и знай. Я не позволю тебе ночевать на улице в такую погоду. Даже ради фей. Лалли горько, едва заметно улыбнулся. Вечер Эмиль провел как на иголках и успокоил его только прилетевший в окно спальни камешек. Эмиль накинул теплый халат, сбежал вниз и впустил Лалли через дверь для слуг. – Не открыли, – понял Эмиль по его лицу. – Пойду, Онни волнуется. Завтра еще попробую. Эмиль зябко закутался в теплую одежду. На третий вечер Лалли сдался. – Нужно точное время. Или день. Или настоящая фея. – Где бы нам взять настоящую фею. Разве что попросить у Рейнира одну из его цветочных подружек. – Да, – вскинул голову Лалли. – Подменыш сгодится. – Э, нет, если ты про те слухи, что ходят о моих кузенах, то я не позволю тащить их за собой ночью в холмы... – Подменыши – не они. День и все немногословное красноречие Лалли потратил на попытку уговорить Эмиля помочь ему убедить этого самого подменыша. Сам Эмиль чувствовал себя так паршиво, будто участвовал в розыгрыше блаженного. «Не получится – и он успокоится… А если не успокоится? Если я делаю только хуже, потакая безумным фантазиям, которые бабуля Энси вложила в головы своим внукам?» Но хотя бы старший отпрыск семьи Хотакайнен почти вернулся в строй: хоть он и выглядел утомленным, но больше не казался помертвевшим и апатичным и зорко следил за сестрой. Та сидела на полу, распевала песенку на незнакомом Эмилю языке и плела венок из осенних листьев. – Преподобный, ей лучше? Пастор ответил таким взглядом, что Эмиль поспешил откланяться, не присаживаясь. – Кажется, преподобный мало спит, – заметил Эмиль. – Я тоже. Караулим Туури. – Боитесь, что она навредит себе или убежит? – Она – фея. – Улетит? Лалли посмотрел на него, как на идиота, и принялся загибать пальцы: – Она зарезала черного петуха. Думала, что умеет летать, и сломала забор. Танцевала в лесу без одежды. Напала на сына мельника со странными намерениями. Пыталась подменить двух младенцев поленьями. Она тяжелая. И я бужу Онни, чтобы он поймал ее и принес обратно. – От такой длинной речи Лалли выдохся, но говорил не зря: список дел Эмиля впечатлил: – Подкараулим отару у моста? *** Эмиль мало интересовался сельским хозяйством, раз уж почти не имел шансов унаследовать земли после дяди. И впервые заметил, как сильно овцы Рейнира отличаются от остальных. Белоснежные, воздушные создания совсем не походили на прошедших раньше чужих блеющих серых комков скатанной шерсти в репьях. Словно ночами невидимые заботливые руки гребнем расчесывали шерсть рейнировых овечек. Феи. «Мне всего лишь нужно говорить так, будто я верю в фей, потому что он и так верит, – попытался убедить Эмиль сам себя. – И пойдет куда надо. Как же стыдно…» – Э-э… Рейнир... – О, мистер Вестерстрем, Лалли, рад вас видеть! – расплылся в улыбке веснушчатый пастух. «Да ведь он и на родственников своих не похож», – запоздало заметил Эмиль. – Туури нужно лекарство, – взял быка за рога Лалли. – Ох, ей не стало лучше? А мы виделись вчера на лугу и даже поболтали... Я чем-то могу помочь? Сбегать за доктором? – искренне и бестолково засуетился преданный друг Рейнир. – Ей нужно лекарство от фей, – оборвал его Лалли. – От фей… Боюсь, они только цветы умеют выращивать... И то – каждая свой… И уже поздно, я не увижу их до весны. Если бы вы пришли раньше… Эмиль поднял глаза на его искреннее огорченное лицо, почувствовал всю его веру в чудеса и сказал: – Сходи в холмы, тебе откроют.